СМИ о проекте

Ссылка на портал


Алексей Крикливый: Мы питались энергией молодости, дурости и авантюры

0
191


Гостем последней весенней встречи проекта «Люди как книги» стал режиссер Алексей Крикливый. 

Семнадцать лет назад, когда театры были академическими, а главные режиссеры — маститыми, на постановочной карте города появился выпускник РАТИ-ГИТИС Алексей Крикливый. Молодой, тонкий, с каким-то нездешним восприятием действительности и совершенно нестандартным подходом к выбору материала, он отлично вписался в местный контекст. Его спектакли «Ю», «НЭП», «Simейные истории», «Наивно. Sупер», «Толстая тетрадь», «Крейцерова соната» если и не перевернули мир, то запустили на новую орбиту новосибирский «Глобус» точно. О том, с чего все начиналось и зачем главному режиссеру молодежного театра понадобилась авторская мастерская, Алексей Михайлович рассказал на встрече в областной библиотеке.

— Алексей Михайлович, давайте начнем беседу с того периода вашей биографии, которому обычно уделяется меньше всего внимания: с детства, когда вы еще не думали о театре, но уже постигали азы музыкальной грамоты.

— Когда я был маленький, папа решил, что я должен пойти в музыкальную школу. Человек он музыкально развитый, имеет, как все считают, абсолютный слух. Инструмент в доме имелся: черное, как мне тогда казалось, огромное пианино стояло в доме всегда, сколько я себя помню. Так что выбор у меня был небольшой. Меня взяли за руку и повели. Я прошел какое-то непонятное испытание. Не помню, что там с нами делали, но хорошо запомнил девочку, которая очень плакала. Я же вышел совершенно спокойным. Вскоре начались занятия. Я ничего толком не понимал, а нужно было учить какие-то нотки. До сих пор помню, как вся родня была подключена к поиску хрестоматии «Ступени в музыку». Еще помню, как мама вместе со мной училась в музыкальной школе. В прямом смысле. Я туда ходил днем, а мама — вечером, чтобы потом помогать мне. У мамы, в отличие от папы, абсолютного слуха не было, но она упорно разучивала те же самые «Ступени». Поздно вечером с работы возвращался папа, и мама просила его помочь нам. Папа отчего-то скептически относился к маминым занятиям музыкой. И я долго ждал, когда они разберутся в этом вопросе и наконец-то взойдут по несчастным «Ступеням» на музыкальный Олимп. Это был мучительный процесс. Ничего, кроме детского кошмара, он мне не приносил. Всякий раз мама говорила мне: «Вот будешь ходить в музыкальную школу, дорастешь до 8-го класса, и у тебя все будет отлично!»

— Почему именно до восьмого?

— В 8-м классе все почему-то организовывали музыкальные группы. И в перспективе я, окончив музыкальную школу, должен был прийти и занять в одной из таких групп свое место. Но до восьмого класса я все же не дотянул. Ходил, ходил и ушел в другое место. В конце года учительница позвонила маме и спросила, планирую ли я когда-нибудь еще посещать занятия. Тут-то мой обман и раскрылся. До сих пор помню то ощущение, когда хочется мгновенно оказаться в другом месте. Так музыкальная школа из меня органично вытекла. В 8-м классе я, правда, вспомнил мамины слова и пожалел, что не послушался ее совета. Зато сэкономил время и чем только ни занимался.

— Как в вашей жизни появился кукольный театр, представления которого вы со сверстниками устраивали?

— Когда я пытаюсь анализировать, откуда во мне возник театр, я вспоминаю свой первый класс. У меня бабушка была учительницей, и дома было много литературы с бабушкиными пометками. Однажды я нашел пьесу Гоголя «Ревизор» и начал ее читать. До конца так и не дочитал, но форма меня заворожила. Я тогда болел. И осознание того, что передо мной текст, с которым можно что-то сделать, превратилось в физиологическую дрожь. Это странное и непонятное чувство осталось до сих пор. А тогда мама хотела, чтобы я всесторонне развивался, и выписала мне кучу журналов. Первый номер «Юного техника» меня потряс совершенно. Там было приложение такое — «Сделай сам» — предлагалось сделать железную дорогу. Очень захватывающе! Я, конечно, ничего не сделал, но увлекательную теорию об устройстве железной дороги прочитал. А потом пришел номер, в котором предлагалось сделать кукольный театр, — и тут меня понесло. Никаких моторчиков, проводков, сплошное рукоделие, которое мне очень нравилось. К тому же у меня был зрительский опыт — мама меня водила в разные театры.

— Помните ли вы первые спектакли? Что-нибудь из увиденного произвело впечатление?

— В нашем кукольном театре был такой спектакль «Голубой щенок». Не по мультфильму, а история о том, что случилось с героями после. И я помню свое раздражение, требование. Во мне во время просмотра проснулся критик. Мне сильно не понравился спектакль, потому что он не был похож на мультипликационный фильм, а это каноническое знание в детском сознании, но незнакомый язык меня удивил и заворожил. Сейчас смешно звучит, но я помню, как они сделали машину из двух фонариков: из темноты возникла какая-то штука, какой-то образный ряд. Меня это зацепило также сильно, как позже возможность сделать руками кукольный театр. Я пришел с этой идеей в школу. Не все меня поняли. Мальчик, куклы, а между тем первый класс — пора взрослеть. Кто-то уже копит на гитару, чтобы в 8-м классе всех поразить. Я стал брать книги про кукольный театр в библиотеке, чем порядком удивил библиотекаря. Родители терпеливо ждали, когда мое увлечение пройдет. А потом мне понадобилось для воплощения замысла папье-маше. Что такое папье-маше, мною было не дочитано, я только знал, что оно мне нужно. Просил папу принести с завода «Красмаш». Ходил по магазинам и спрашивал, нет ли папье-маше в продаже? На меня смотрели, как на идиота. Иногда шутили: уже разобрали. Я тогда спрашивал: «Когда подвезут?» — и был расстроен совершенно: во всей стране не было ни одного папье-маше. Так и страдал, пока не перечитал журнал. Зато когда узнал, что папье-маше делается дома из крахмала, я был самым счастливым человеком на свете. Мы с друзьями наделали кукол, прочитали пьесу «Петрушка и подушка» и имели фантастический успех.

— Для кого вы играли?

— Сначала размялись на бабушках. Потом я пришел к библиотекарю, которая моим увлечением заинтересовалась, рассказал про спектакль, и она сказала: «Показывайте!» Мы совершенно не репетировали, потому что про репетиции нигде не было написано. Даже не знали, что это такое. Положили книжку и по очереди читали. Показали спектакль для школьников шесть или семь раз и решили расширять репертуар. Взяли материал посерьезнее — «Волшебник Изумрудного города». На нем и погорели. Куклы были сделаны уже не так качественно, потому как мы очень спешили. Репетиций опять не проводили — снова положили книжку и принялись читать. Я так любил «Волшебника», что читал и за себя, и за других. Не знаю, как это выглядело со стороны, но за сорок пять минут нашего выступления, мы только-только успели подойти к встрече с Железным человеком, а зрители уже падали со стульев. Мы пошептались и все свернули. Было очень обидно и больно. Не скажу, что это была детская травма…

— Это был обряд инициации.

— Видимо, да.

— Если говорить о дальнейшем выборе профессии, то в какой момент вы — выпускник Красноярского института искусств по специальности «актер театра и кино» — решили поступать на режиссерский факультет в ГИТИС?

— Это был 96-й год. Про наш выпускной курс написали в федеральной газете «Известия». Речь шла о том, что нас, молодых артистов, не хочет брать Сибирь, зато ждет Новгород. Эту статью прочитал тогдашний директор Омской драмы — Борис Михайлович Мездрич. Как опытный менеджер, который не пропускает ничего, он послал телеграмму в СТД и пригласил нас к себе в Омск на прослушивание. Для нас были созданы барские условия. Нам оплачивали проживание в гостинице и проезд, даже выписали суточные. Нас встречали, как каких-то звезд. Мы пробыли в Омске два дня, посмотрели спектакли, познакомились с труппой — это нас и подкосило. Уникальный коллектив, одна из лучших драматических трупп в России. Это заставило нас серьезно усомниться в себе, в том, что мы действительно достойны этого места. Если бы мы ничего об этом театре не знали, показались бы по-другому. Но случилось, как случилось. Я вернулся в Красноярск и неожиданно для себя был приглашен к директору Красноярского драматического театра Игорю Яковлевичу Бейлину. Я обрадовался, думал, он меня актером в свой театр зовет, а он сказал, что я должен поехать в Москву, поступать на режиссера в ГИТИС.

— Чем было продиктовано его предложение?

— К выпускному экзамену в институте я поставил «Ревизора». Сам играл Осипа, а Хлестакова — мой однокурсник, сейчас артист театра «Глобус» Илья Паньков. Игорь Яковлевич был председателем экзаменационной комиссии. Он предложил мне сделать то, о чем я даже боялся подумать. Поездка в Москву — это было за гранью реальности. Об этом нельзя было даже мечтать. Мы тогда жили только на мою стипендию и бабушкину пенсию. Маму поставили под сокращение, и она, не умевшая ни торговать, ни обманывать, ни хитрить, ни юлить, сидела со своей честностью дома — никуда не могла устроиться. С папой за многомесячную работу рассчитались холодильником. Мы продали пианино. А Игорь Яковлевич просто дал мне два билета с открытой датой на самолет. Я задал ему вопрос: «Что делать, если я не поступлю? Как я буду возвращать такие огромные деньги?» А он так хитро улыбнулся: «Ну что же делать? Мы их как-нибудь спишем».

— Списывать не пришлось.

— Не пришлось. Я прилетел в последний день подачи документов. В Москве стояла жара, а я был одет очень тепло, потому что мама отправляла сына из холодной Сибири, как на Северный полюс. Я не понимал города. Весь потный зашел в ГИТИС. И был вместе с Ниной Чусовой одним из трех последних абитуриентов, у которых в тот год приняли документы. Поступил, вернулся в Красноярск и пришел к Игорю Яковлевичу. Он ловко и правильно меня поймал, заключив со мной договор. Театр даже платил мне стипендию. Меня поразил этот поступок, хотя я долго потом не мог угадать мотив. Оказалось, когда Игорь Яковлевич приехал в Красноярский край, ему очень помог в карьере и жизни начальник управления культуры — Василий Михайлович Крикливый. А это был мой дедушка, которого я не знал. Он погиб в автокатастрофе, когда моему папе было шестнадцать лет. Так я оказался под куполом цепочки передачи добрых дел.

— Что вас заставило вернуться в Сибирь после учебы в Москве: столица тогда, да и сейчас, более подходит для реализации режиссерских амбиций?

— Конечно, у меня было желание остаться в Москве. Но это сейчас столице нужны молодые режиссеры, а тогда мы были никому не нужны. Молодых людей растаскивали на дешевую рабочую силу. Меня пригласили принять участие в съемках документального фильма для второго канала — и пропали. Позвали сделать антрепризу для очень крупной актрисы — исчезли. Начал репетировать в государственном театре — мягкой силой произошло отторжение. Однажды я оказался рядом с театром Горького и понял, что делать. Выкурил пять сигарет. Очень нервничал. Подошел к вахтеру, сказал, что мне к Татьяне Васильевне Дорониной. Охранник позвонил куда-то и сказал: «Просили передать, что нам молодые режиссеры не требуются». Тогда я и вылетел в Красноярск, где через полгода выпустил спектакль. Главное, я не потерял время и энергию, а ведь такое со многими произошло. В регионы тогда никто не хотел ехать. Все старались остаться в Москве и, чтобы выжить, занимались чем попало. По сути, мы стали первыми, кто в конце девяностых — начале нулевых годов смог работать по профессии. И я очень горд и рад тому, что мы смогли доказать свою необходимость.

— После Красноярска вы оказались в Новосибирске. Сначала как приглашенный режиссер на один спектакль, потом как штатный постановщик и, наконец, заняли кресло главного режиссера. Пожалуй, самой громкой вашей работой в тот период стал «НЭП» — первый сибирский мюзикл. Помните, как все начиналось?

— Очень тяжело об этом говорить. На этой неделе скончался Алексей Анатольевич Людмилин — великий дирижер. Долгое время он проработал главным дирижером нашего оперного театра, много сотрудничал с театром «Глобус». Мировая величина. Большой художник. Большой профессионал. Большой человек. Большая личность. Человек с фантастическим юмором. Человек с уникальным чутьем, с какой-то невозможной музыкальной культурой, с фантастической интуицией. Многие могут сказать, что он кого-то открыл и кому-то дал дорогу, — солисты, певцы, музыканты. Я вспомню вот что: одну из первых своих опер Дмитрий Черняков сделал именно с Алексеем Анатольевичем Людмилиным. Это он как главный дирижер Новосибирского театра оперы и балета поверил в молодого режиссера. Будучи тогда уже известным во всем мире маэстро, доверил оперу никому не известному молодому человеку. Дал старт ныне величине мирового масштаба. И история успеха Чернякова — это история Алексея Анатольевича в том числе. У него была мечта — поставить музыкальный спектакль на драматической сцене. Он этой идеей жил. И хотел, чтобы она воплотилась на сцене «Глобуса». У нас было очень тревожное знакомство. Я тогда не любил мюзиклы. Не понимал этот жанр. Но мы начали втроем с Алексеем Анатольевичем и Леной Сибиркиной придумывать спектакль, и понеслась. Лена писала канву, музыку, наигрывала на инструменте, а Алексей Анатольевич корректировал. Есть люди, у которых все получается. Алексей Анатольевич — из таких людей. Мы выкрутились в эту историю. Если рассказать, как все происходило, то мы до последнего не знали, что это будет. Мы питались энергией неведомого. Энергией молодости, дурости и авантюры. Это был большой-большой подарок. Алексей Анатольевич верил в меня, я верил в него, и мы оба верили в то, что Лена Сибиркина все-таки допишет нам материал. Мы запустили кастинг. Убрали козырек сцены, открыли оркестровую яму. У нас было занято 200 человек. Свои умения в организации театрального процесса приложила Татьяна Николаевна Людмилина. И произошло какое-то чудо — театр чуть-чуть сдвинулся. Наша сцена, будто расположенная к широкому музыкальному жесту, впервые этот жест совершила .

— На посту главного режиссера вы, если верить письменным источникам, зарекомендовали себя «экспериментатором в новых жанровых формах и новаторских сценических приемах». Согласны с таким определением?

— Честно скажу: до сих пор не могу понять, где в театре эксперимент, а где нет? Где он начинается, а где заканчивается? Когда начинаешь репетировать, ты же думаешь, что вот сейчас делаешь лучший спектакль в своей жизни. Кажется, происходит какое-то откровение. Репетиции спектакля идут два-три месяца. Но ты, режиссер, находишься наедине с этим текстом гораздо больше. Есть подготовительный период, когда ты выращиваешь в себе этот текст. И с этим тоже все очень сложно. Можно долго растить и вырастить, а можно переходить и перегореть. Ходишь, ходишь, и вдруг понимаешь, что оно внутри больше не работает. А есть какие-то работы, когда ты не отдаешь себе отчет, а они толкают тебя к чему-то, изменяют тебя. Именно это мне и нравится в режиссерской профессии: ты находишься в бесконечном процессе узнавания себя и познания устройства мира. Это одна из тех немногих профессий, в которой ты, не будучи сумасшедшим, можешь войти в диалог, допустим, с Гомером. Ты реально находишься в отношениях с текстом и человеком, который это написал. Вчитываясь в текст, разбирая, как он написан, ты узнаешь про себя что-то крутое и начинаешь ловить автора на том, что здесь он с тобой играет, а там, к примеру, хитрит. Он оказывается интересным собеседником. Мне лично любопытно было работать с «Одиссеей» в Пермском Театре-Театре. С Толстым в «Глобусе». С Горенштейном в Омской драме. И со «Временем женщин» Елены Чижовой там же. Этот спектакль поставлен в 2013 году, но идет в репертуаре до сих пор. Дай бог здоровья девушкам-артисткам! Они очень крутые и умницы. И достойно держат спектакль. Мне он нравится, но я не могу его как прежде воспринимать. Спектакль идет, а я уже изменился. Тот спектакль ставил какой-то другой Алексей Михайлович. Я бы такой сегодня уже не выпустил.

— В прошлом году вы организовали в центре города новое театральное пространство — «Мастерскую Крикливого и Панькова». Отчего и зачем главному режиссеру академического театра с двумя сценами и собственноручно собранной труппой понадобилась студия?

— Эта история началась пять лет назад, когда мы с Ильей Владимировичем набрали курс в Новосибирском театральном институте. Это был совместный актерско-режиссерский курс. Двойное образование, как в ГИТИСе. И международный статус, поскольку у нас учились студенты из Таджикистана. Это, конечно, очень сильно на нас повлияло — разница культур, сознания, религий. Это был путь испытаний, который нам надо было пройти. И поскольку на курсе выпускали спектакли и студенты, и педагоги, мы начинали понимать, что что-то начинает происходить. Из ребят получилось нечто большее, чем просто курс. Они вошли в такие отношения друг с другом, что мы увидели в этом перспективу. После выпуска наш актерский курс оказался стопроцентно трудоустроен по разным театрам, но мы захотели продолжить наше общение. А еще у нас были неугомонные режиссеры, которые учились пять лет и теперь получили возможность свои навыки на практике применить. То, что сейчас происходит в нашем подвальчике на Ленина, 15, я даже не могу сформулировать. Там происходит все! Спектакли, перформансы, концерты, вербатим, документальный театр, сторителлинг. Там работают инклюзивные студии. Туда приходят наши друзья и ученики. У нас идет постоянный поиск. При этом ребята не получают за свою работу деньги. Они репетируют по ночам после основной работы. И делают это только потому, что им необходимо это делать — руки чешутся, дрожь берет. Пока — тьфу-тьфу-тьфу — все держится на этом. Мы верим, что нужны друг другу. Эта внутренняя история питает режиссеров и обогащает артистов. Мы можем пойти не в ту сторону и заблудиться, но это не имеет значения. Важна энергия движения. У нас нет перед глазами финальной сцены, где на финише засверкает фейерверк. Нет, нам важен сам процесс.

Марина ВЕРЖБИЦКАЯ, «Новая Сибирь»; фото Антона ВЕСЕЛОВА

https://newsib.net/personality/andrej-turygin-ya-chuzhd-bredovym-ideyam.html

Андрей Турыгин: Я чужд бредовым идеям

Он – один из лучших новосибирских саксофонистов. В его творческом багаже сольные выступления, работа в составе джазовых и академических дуэтов, квартетов и секстетов, сотрудничество с симфоническими и камерными оркестрами, композиция, реставрация исторических инструментов, гастроли, аранжировки, педагогическая деятельность и даже хулиганский рок-н-рольный опыт. Об этом и многом другом музыкант рассказал на встрече в Областной научной библиотеке, проведенной в рамках проекта «Люди как книги».

— Андрей Анатольевич, вы достаточно поздно пришли к саксофону – в 17 лет. Как этот инструмент появился в вашей жизни и что было  в вашей музыкальной биографии до него?

— Сначала была музыкальная школа по классу фортепиано, которой я до сих пор благодарен: если бы не школа, я бы сейчас не сочинял музыку. Но жизнь свою с профессиональным музицированием я связывать не собирался. Поступил в новосибирский политтехникум – решил приобрести относительно новую и довольно модную тогда специальность техника по эксплуатации и ремонту ЭВМ. Тогда и увлекся игрой на гитаре. Стал слушать много музыки — бардовские и эстрадные песни, которые мне нравились. Они были устроены проще тех классических произведений, что мы проходили в музыкальной школе, но именно благодаря им музыка стала открываться мне с другой стороны. Я подбирал по слуху и анализировал. Таким образом элементарная теория музыки, сольфеджио, которое ненавидят почти все учащиеся музыкальных школ, вдруг стала складываться для меня в простую и понятную историю. Через гитару я и пришел к саксофону.

— Почему именно саксофон: довольно редкий инструмент для того времени?

— Сейчас саксофонистов очень много. А тогда их было очень мало. Да и саксофон считался диковинкой – мало кто на нем играл. В Академгородке, к примеру, на саксофоне играло два человека. Один из них был профессионал – Анатолий Петрович Немудров. Он работал в Госцирке и какое-то время сотрудничал с Биг-бэндом Владимира Толкачева. Был первым профессиональным саксофонистом, с которым я познакомился, и даже пару раз позанимался со мной. Но началось все с Владимира Кузьмина и группы «Динамик». Он  играл на гитаре, скрипке и саксофоне. Мне это понравилось. Это был 1986 год. Я в это время играл на клавишах и бас-гитаре в разных ВИА. Даже пел песни, начиная с Юрия Антонова и заканчивая Scorpions.

— Были звездой новосибирской эстрады?

— Нет, ничего такого никогда не было. Сейчас у групп есть возможность выступать живым составом, а мы тогда для публики могли играть разве что на танцах.  Наш состав базировался в Институте НИИ Систем. Но это было чуть позже, когда я уже играл на саксофоне. Раньше при каждом научном институте в Академгородке должен был быть свой вокально-инструментальный ансамбль. Он как бы должен был быть, но на самом деле его не было. Зато имелись инструменты. И задача начинающих музыкантов заключалась в том, чтобы выйти в институте на такого человека, который бы дал возможность репетировать на их базе, то есть получить в распоряжение помещение и халявные инструменты.

— Они были в годном для музицирования состоянии?

— Нормальные инструменты — немецкие и болгарские. Даже ударные установки имелись. Мы были полностью упакованы. Репетировали абсолютнейшую чепуху, но именно желание играть, музицировать и рождало дальнейшие поиски. Правда, некоторое время спустя в голову стали приходить такие мысли: мол, да, ты – молодец, ты играешь, и это даже кому-то нравится, но на самом деле все это белиберда и надо учиться серьезно.  Вот тогда я и принял решение профессионально учиться игре на саксофоне.

— Гитара уже отошла на второй план?

—Честно говоря, интерес к гитаре у меня пропал, как только я взял саксофон в руки.

— Вы поступили в консерваторию, минуя музыкальное училище.

—  Для того чтобы поступить в консерваторию, и сейчас с точки зрения закона не нужно среднее специальное музыкальное образование. Я не хотел нарпасно тратить время. Предпочел рискнуть, и это была успешная авантюра. Спасибо за профессионализм моим педагогам и самообразованию. Тридцать четыре года назад, когда я только начал увлекаться саксофоном, мой преподаватель — Эдуард Михайлович Левинов — отправил меня в Областную научную библиотеку, в нотный отдел, где можно было взять ноты. Я поехал, взял пачку академических нот и по собственной инициативе разучил несколько произведений. Никто мне ничего не говорил, просто самому хотелось поскорее разобраться. В какой-то степени это было фанатизмом. Сегодня такое встречается не часто. У меня было много студентов и учеников, и многих приходилось заставлять заниматься, хотя я не понимаю, почему я должен кого-то принуждать к обучению? Да и технология не играет роли и не имеет силы, пока ты не научишь себя определенным силам сначала в голове, потому в ушах. Только после этого включится техническая сторона – так называемый исполнительский аппарат.

— Если говорить о педагогической деятельности, то вы уделяли и уделяете этому много сил и времени.  А ведь это отнюдь необязательная опция для активно  концертирующего музыканта.

— Я много преподавал и, извините за нескромность, очень успешно. Мои ученики первыми в истории нашего города вышли на российский уровень как академические саксофонисты. Раньше Сибирь была во многом оторвана. Это с одной стороны подпитывало уникальную среду, с другой стороны очень сильно нас ограничивало. Непонятно, что лучше, а что хуже. Про себя мы можем думать все, что угодно, но только на конкурсах становится понятно, что мы представляем из себя на самом деле. Да в Новосибирске была своя джазовая школа, мы всем себя противопоставляли, но в большом мире на нас смотрели как-то странно. Первый раз, когда я приехал со своим учеником в Париж, он не прошел дальше второго тура. Мы послушали, как играют другие. Играли они объективно шикарно. Феноменально исполняли то, что в Новосибирске никто и никогда не играл. Оказалось, с нами рядом существовал огромный мир, с которым мы даже не соприкасались. Этого первого ученика я сразу же направил учиться в Европу. Он стал нашим резидентом, мостом между Новосибирском и Европой. В какой-то мере помог установить связь с самыми титулованными профессионалами, которые преподавали в Парижских консерваториях и Амстердаме. Всех его учителей я потом привозил сюда в Новосибирск с концертами. Иногда они принимали участие в фестивалях, которые мы организовывали. Это уже история. Никогда не знаешь, что получится из ученика, когда он приходит к тебе в 6,5 лет. Саксофон – инструмент популярный.  Многие люди хотят на нем играть. Но когда речь заходит о высшем музыкальном образовании, то квота бюджетных мест для саксофонистов оказывается неприлично мала. В первую очередь берут фаготы, кларнеты, гобои, чтобы укомплектовывать симфонические оркестры, а саксофоны оказываются необязательными. Они  как бы есть, но в то же время их как бы нет. Слава богу, есть джаз и попса, где можно хорошо заработать. Минус в том, что многие саксофонисты, которые могли бы развиться в академической музыке,  видят, что саксофон там никому не нужен, и идут играть на свадьбах. Зарабатывают, кстати, неплохие деньги.

— В вашей биографии был период, когда  вы работали на улицах Германии. Что вам дал этот опыт?

— Да, было такое, и я этого не стесняюсь абсолютно. Наш квинтет базировался в Гамбурге и разъезжал по разным городам Германии. Это было в начале двухтысячных, когда Европа еще смотрела на Россию с любовью.  Хотя этот интерес и не сравним с 90-ми, когда на улицы Европы бросились русские музыканты. Особенно народники. Они-то все и испортили. В огромных количествах, как саранча, сидели на улицах и «сжигали» все, что можно сжечь. «Сжигать» – это термин уличных музыкантов: так говорят, когда исполнители «доят» на улицах публику и не знают предела. Они нагло пользуются благосклонностью слушателей, и в конце концов на этом месте перестают бросать. Так сжигались не то, что отдельные места, целые города. Но нам повезло – на наш век еще досталось. За пять лет мы сделали шесть ходок. Это была очень тяжелая работа. 8-10 концертов на улице вне зависимости от погодных  условий за исключением грозы.  Лето. Ты встаешь под палящим солнцем, так, чтобы люди могли встать в тень, – иначе они бросать не будут, и даешь полноценный получасовой концерт. Мы играли барочную музыку, романтическую музыку XIX века, немножко  захватывали XX век и в конце несколько композиций в стиле в стиле диксиленд.

—  Публика на улицах Германии отличалась от той, с которой вы сталкивались в залах?

— Публика та же самая. С той лишь разницей, что ей этот концерт обходится дешевле. Кто не понимает музыки, тот и не останавливается. Основными нашими «инвесторами» были немецкие бабушки и дедушки – тот высококультурный слой немцев, который знает классические произведения и угадывает сочинение по первым нотам. Это был очень интересный период. Именно он вернул меня в классику, потому что на улицах Германии мы играли именно классику – «Болеро» Равеля, арии Верди. Фирменные аранжировки знаменитых брасс-составов. Зарабатывали очень хорошо. Помимо выступлений на улицах, давали серьезные концерты в соборах, куда приходила очень серьезная респектабельная публика. Наш гонорар составлял 100, иногда 150 евро на каждого. Даже на свадьбах играли. Выгодно было, но тяжело. Благодаря этому опыту у меня в Германии появилось много  друзей, и  теперь я каждый год стараюсь  к ним ездить, чтобы не прервать дружескую связь. Кстати, эти поездки и в моем коллекционировании инструментов сыграло большую роль.

— Каким образом?

— Дело в том, что в Новосибирске никто и никогда всерьез не занимался ремонтом саксофонов. Все это было тяп-ляп. А когда я преподавал в музыкальной школе, дети часто роняли инструменты, и я просто не знал, что с ними делать. Сначала я просто относил саксофоны к мастеру. Становилось чуть-чуть лучше, но ненадолго. Мы вообще не знали, что такое играть на отлаженном саксофоне.  Не только в Новосибирске. Во всем Советском союзе мало кто что об этом знал до середины 90-х годов. Первые мастера появились в Москве. Они ездили в Париж, стажировались на фирме Selmer и заказывали инструменты для ремонта из Америки по почте. Я тоже методом проб и ошибок научился ремонтировать саксофоны, но все равно чувствовал, что делаю явно не совсем то. Здесь и сыграла роль поездка в Германию. У одного из наших музыкантов — Владимира Кищенко, который тогда у нас играл на бас-тромбоне, а теперь играет в Перми у Курентзиса, было знакомство с мануфактурщиками в городе Бремен. Дело в том, что в Германии в отличие от России очень много частных мануфактур, где изготавливаются музыкальные инструменты. На одну из таких маленьких семейных фабрик мы и поехали с Володей.  Частный дом в центре города. На третьем этаже живет семья владельца, на втором устроены шоу-румы, а на цокольном этаже расположены производственные помещения, в которых трудятся человек шесть рабочих. Я увидел, как они ремонтируют саксофоны, восхитился и подумал: «Черт побери, почему я не могу так сделать?» Стал расспрашивать, выпытывать секреты.  С тех пор я у них стажируюсь. Не работаю на них, а приезжаю каждый год на несколько дней, получаю информацию и занимаюсь починкой саксофонов. Мне хорошо – они меня учат. И им хорошо – лишние рабочие руки. Поврежденных инструментов всегда много. В Германии при каждой школе есть свой оркестр, а дети очень часто наносят урон инструментам.

— Верите ли вы в  то, музыка связывает душу человека с душой вселенной? Что музыкант через свою музыку связан с  высшими силами, с духами, богом?

— Скажу вам честно, я чужд бредовым идеям. Наверное, что-то там сверху есть, но мы никогда об этом не узнаем точно. Мы должны мыслить простыми категориями – законами музыкальной гармонии, законами построения фразы и формы. Только опытным путем мы можем определить, нравится или нет наша музыка публике, находит ли она у нее эмоциональный отклик. Что мы сами испытываем во время игры – известно одному богу. Каждый раз происходит по-разному. Иногда мы умираем от волнения, иногда не чувствуем ничего. Это сложная тема, но она не связана ни с духами, ни со сверхъестественными силами. Но я вам скажу вот что: музыка сама по себе связана. Не мы, а музыка. Приведу пару интересных примеров. Возможно, это только совпадения, но их регулярность заставляет задуматься. Во время наших уличных гастролей по Германии, мы регулярно исполняли два произведения – Токкату и фугу ре минор Баха и Ave Maria Шопена, на которые реагировала природа. Как только  мы начинали играть Токкату, сразу же поднимался ураганный ветер. Все другое играем, природа спокойна, полный штиль. Как только прозвучали первые ноты Токкаты – появился ветер, отрывающий от земли пульты. Мы это поняли и стали пульты привязывать. Опускали пюпитр почти до самой земли, а ноты закрепляли резинками. Но как только мы начинали играть Ave Maria, дождь прекращался, облака рассеивались и выглядывало солнце. Таких совпадений было процентов 95. Можно ли сделать из этого выводы – не знаю, но пять лет мы наблюдали такую картину.

Марина ВЕРЖБИЦКАЯ, «Новая Сибирь»; фото Антона ВЕСЕЛОВА

https://chslovo.com/2019/05/15/sluzhene-muz-nachinaetsya-s-lyubvi-k-otechestvu-i-detyam/

Служенье муз начинается с любви к Отечеству и детям

(фото А. Игнатовича)


Заслуженный артист России, известный новосибирский пианист Геннадий Пыстин зарекомендовал себя как сторонник совершенно разных стилей музыки. Ему подвластен абсолютно любой жанр. А в последние годы Геннадий Анатольевич уделяет большое внимание детям. Именно по отношению к самым маленьким музыкантам легко определяется его жизненное кредо
А кредо это — легкость и простота. Тот, кто хоть когда-нибудь видел, как ведет себя Пыстин с неподкупной детской аудиторией, точно поймет, что это — не путь филармонического артиста. На его детских концертах трудно понять, кто пришел в гости, а кто является участником выступления. Дурачатся, веселятся, но при этом играют серьезную музыку. Из-за того, что к детям Пыстин относится как к равным (не то чтобы мэтр залетел на минуточку и быстро хочет рассказать историю академической музыки), пианист как будто растворяется в аудитории. Вот он предлагает ребятам одну песенку, которая ему нравится с детства, а песенка эта даже совсем не тривиальная, а гениальная и сложная для исполнения. Но дети воспринимают ее без останавливающего ужаса перед академической музыкой — просто им нравится дядя Гена, а значит, он принес правильную музыку, и нужно ее слушать и дальше.
Многие молодые люди боятся приходить в концертные залы из-за царящей там особой чопорной атмосферы (когда нельзя чихнуть, кашлянуть, перекинуться словом и можно аплодировать только после номеров). А Геннадий Пыстин нарушает эту структуру. Однажды несколько девочек подошли к нему после концерта, обняли и сказали: «Дядя Гена, а ты будешь нашим папой?»
Также Геннадий Пыстин не просто дает концерты в музыкальных школах, но и, как Денис Мацуев, занимается поиском талантов.
Именно таким представил нам сегодняшнего героя бессменный ведущий проекта «Люди как книги» Антон Веселов, очередная встреча в рамках которого прошла в Новосибирской областной библиотеке.
А.В.: Большинство людей, которые добились выдающихся успехов в музыке, имели предопределение уже при рождении благодаря особым звуковосприимчивым способностям. Если у ребенка таких способностей нет, если у него нет феноменального трудолюбия и строгих ответственных родителей, готовых бороться за будущее своего чада, то, к сожалению, музыканта из него не получится. В музыке, если ребенка не направить в правильное русло до восьми-девяти лет, то его светлое будущее будет потеряно, особенно академическое. Для вас хороший слух был счастьем или проклятьем? У вас были возможности проявлять себя как музыкант?
Г.П.: У моей мамы был абсолютный слух: она великолепно пела. Потом выяснилось, что дедушка по линии мамы великолепно играл на баяне, подбирая песни по слуху. Линия же папы — спортивная. Все это в совокупности давало определенный результат.
Я не сразу понял, что у меня абсолютный слух, хотя уже с четырех лет подбирал мелодии на фортепиано, причем двумя руками. И так продолжалось два года, пока к нам не пришел один музыкант и не удивился, что меня никто этому не учил. Он начал тыкать нотки, и я тут же их отгадывал, не понимая, что это — редкое явление.
По его совету я пошел в музыкальную школу, однако на первом месте у меня стояли лыжи, на которые отец меня поставил в три года. В пять лет у меня уже были жесткие крепления, а в шестом классе я стал чемпионом города Северска среди школьников. И все шло к тому, чтобы я повторил путь своего отца, мастера спорта по лыжным гонкам. Но переезд в Новосибирск кардинально изменил мою судьбу: мне попалась мудрая учительница — Анна Ефимовна Аптекарь, которая из меня сделала то, что потом продолжилось в музучилище и консерватории. Однако в плане начального музыкального образования я много пропустил, из-за чего пришлось нагонять программу каторжным трудом, занимаясь по 10—16 часов в день.
Редкий случай, когда музыкантами становятся поздно: пример — Арам Хачатурян, который начал учиться в 17 лет. У него не было никакого образования, но он стал гениальным композитором. С исполнителями все сложнее: упущенное в детстве, очень сложно восстановить.

Г. Пыстин и Д. Карпов
(фото предоставлено пресс-службой филармонии)

Папа продолжал свою линию, но у него это уже не получалось, ведь мне пришлось сделать выбор. Музыка заполонила все, но на лыжах я до сих пор хорошо катаюсь, а здоровье, которое я получил благодаря папе и спорту, держит меня на гастролях (он меня гонял, как сидорову козу, и я с мастерами спорта бегал по десять километров уже в шестом классе). Полученные в детстве нагрузки позволяют мне держать по 100—120 концертов в год — это страшная цифра (для сравнения: у Мацуева 160—180).
А.В.: Насколько на ваше становление повлиял семейный бэк-граунд? Скажем, ваш дядя занимал видный пост, был важным человеком для тогдашнего руководства города.
Г.П.: У моего папы было три брата. Один, самый младший, погиб на фронте. Второй умер перед войной. Остальные братья — мой папа и его второй брат долго жили в Новосибирске.
Мой папа Анатолий Васильевич был майором медслужбы. Он служил в 163-м кавалерийском полку, прошел всю Отечественную и дошел до Будапешта, Вены, Праги и Берлина. И я преклоняюсь перед своим отцом, потому что он был горячим патриотом. Он никогда не рассказывал, как было сложно и тяжело на войне. Два-три случая, о которых он мне рассказывал, повлияли на мое рождение. Расскажу об одном. Как-то ехал их обоз с ранеными, и главный помощник моего отца Вася Субботин, фельдшер, предложил ему закурить. Но папа не курил. Тот настоял — мол, за компанию. Они отошли на 200 метров, а тут пролетел «мессершмит», и в живых в обозе не осталось никого. Только их двое. Если бы Вася не сказал «пойдем покурить», не было бы и меня.
А второй случай произошел уже с дядей. Иван Васильевич был человеком невероятного задора и таланта. И как руководитель он был выдающийся человек. Рассказывал он нам о случае, когда брали они высотку на войне. А он был начальником кавалерийского расчета. И всех положили, а он остался один. Без прицела он подбил еще три танка. Произошел взрыв, он потерял сознание. А когда очнулся, то увидел, что часть ноги болтается на одном сухожилии. Так дядя взял нож, просто отрезал ногу и уполз. И дальше потерял сознание. Его нашли в болоте и спасли. А через много лет его отыскали прибалтийские школьники, и он получил орден Ленина.
Вот это отношение к Отечеству, эта преданность служению и заложили мое кредо по отношению к нашей Родине.
Антон Веселов внезапно предлагает экспромт, а именно — сыграть песню.
Г.П.: Я все песни нашего поколения специально не учил. Так случилось, что в городе Северске был каток, на котором я все эти песни слышал, и по сто раз. И поэтому они в меня с детства засели (кстати, я иногда даже все слова помню, как ни странно). Но мелодию этих песен я подбирал с ходу по слуху. Поэтому у меня составлен список моих любимых песен, где на первом месте — хиты того времени. Их нельзя сравнивать по мелодическому началу, а также по уровню настоящих слов, стихов с теми примитивными песнями, которые пишут сегодня. Составляющее песни — это душа. Поэтому я вам сейчас сыграю песню, которая у меня на первом месте.
И Геннадий Пыстин играет «А снег идет», зал подпевает.
Беседа продолжается.
А.В.: Обычно музыканту приходится делать выбор: либо служить эстрадному искусству, либо джазовому, либо академическому. Геннадий, на удивление, владеет всеми этими вариантами: он играет джаз, играет эстраду, занимается импровизацией, состоялся как академический артист и при этом еще работает в дуэте — эту кропотливую работу мало кто делает не только в России, но даже в мире. Почему не пришлось сделать выбор? Вот тот же самый Мацуев говорит, что любит и играет джаз, но делает это очень редко, потому что на 99 процентов он все-таки академический музыкант.
Г.П.: Сложно ответить, почему так происходило, потому что я вообще сольный пианист. Думаю, что все началось с консерваторских капустников, которые были просто ядерной бомбой! На них собирался весь город, попасть туда было практически невозможно: все висели буквально на стенах. Туда приходил даже выдающийся деятель Арнольд Михайлович Кац, которого все обожали, но при этом пародировали.
У нас была сильная команда — мы играли наподобие КВН. И мы с Игорем Цыганковым именно на этих капустниках явились основоположниками фортепианного дуэта — жанра инструментального театра, во второй половине XX века в дуэте этого не делал никто. В то время это было настолько неожиданным решением театрализации, что дало продолжение в виде репертуара, который стал появляться, потому что композиторы стали писать музыку специально для нас, зная, что мы это умеем и можем.
Когда я понял, что Игорь какой-то невероятный актер, помимо того, что умеет еще играть на рояле, у нас началась эта дуэтная деятельность, которая получила мощное движение в Сибири. Мы даже получили японскую премию DUO KODAMA для развития дуэтного жанра в Сибири. И потом уже пошли в Новосибирске дуэтные фестивали, на которые приезжало огромное количество музыкантов из разных стран, и это было огромное явление — как говорится, раскрутилась вся Сибирь. Сейчас, к сожалению, небольшой перерыв затянулся, и уже идет речь о том, чтобы восстановить фестиваль фортепианных дуэтов в Новосибирске и Сибирском регионе.
Другой составляющей — умению импровизировать, составлять сценическую драматургию с артистами во многом меня научил Григорий Гоберник, замечательный композитор. И у меня были сольные выступления с Владленом Бирюковым, с Галиной Алехиной — был у меня такой театральный период. Неделю я выступал с Геннадием Хазановым в оперном театре, зал был полный — это огромная школа. Потом целую неделю было выступление с Ириной Мирошниченко. Этот опыт научил меня созданию музыкальной стороны драматургии.
А.В.: Получилась тяжелая ситуация, когда первый дуэт с Цыганковым распался, а дуэт с Карповым еще не получился, то есть было такое безвременье. И когда на место Цыганкова, импозантного, статного мужчины, пришел практически ребенок Карпов, многие с растущим раздражением восприняли эту замену. Много ли потребовалось времени, чтобы оценить Дмитрия по достоинству?
Г.П.: Нелегко долго находиться вместе — это как в космическом корабле или на подводной лодке, когда деваться некуда. Каждый день надо играть напротив друг друга, глаза в глаза, и это очень большая нагрузка. Когда мы начали играть с Игорем, то уже знали, что всякое может случиться. И когда Игорь узнал, что я буду играть с маленьким мальчиком, отнесся к этому скептически.
Однако Дмитрий оказался невероятно талантливым человеком. У него много даров. Он не хочет сознаваться, но я на него повлиял сильно — он даже стихи начал писать, как и я, и, как и я, делать транскрипции. И сейчас Дима продвигается семимильными шагами, великолепно играя с различными музыкантами. К тому же Карпов — великолепный концертмейстер: ему подвластен любой состав, любое произведение.
Далее Антон предложил порассуждать о современной академической музыке, и Геннадий Пыстин рассказал о том, как его буквально подсадил на многих потрясающих авторов глава Ассоциации современной музыки Виктор Якимовский. И Пыстин стал первым музыкантом в Новосибирске, кто начал играть Ольвье Мессиана, за что его сильно «били». Представьте, идет XXIV съезд партии, а на афише написано: «Двадцать взглядов на младенца Иисуса».
Любопытно, но сегодня Пыстин играет современную музыку даже для детей. На творческой же встрече для примера Геннадий Анатольевич представил слушателям «Простую музыку для фортепиано» Гия Канчели.
Также Геннадий Пыстин признался, что для него не имеют значения ни звания, ни регалии, ни неподготовленность залов и инструмента — он играет там, где его ждут. Причем часто он заранее высылает ноты преподавателям музыкальных школ по всей стране, оставляя после своего визита не только сформированные коллективы, но и заметный след. Так, одна старушка после его концерта отбросила костыли и пошла сама!
При этом Геннадий довольно строго подходит к оценке самого себя — у него даже существует стобалльная система оценки собственных выступлений, и больше 85 баллов он себе не ставил! Также существуют композиторы-классики, до которых Пыстин, как он считает, еще не дорос. Вот такая планка!
Можно еще сказать, что Пыстин не любит записываться в студии, называя студийную музыку мертвечиной. Маэстро предпочитает только живые концерты!
С Пыстиным происходили во время и после концертов невероятные истории — даже готовится книга «Небылицы». О некоторых он успел поведать на встрече, а также прочитать стихотворение собственного сочинения, опять же в силу природной скромности считая, что стихи — не его заслуга: ему их диктуют «свыше».
Напоследок Геннадий Анатольевич заметил, что чем взрослее музыкант, тем больше нужно заниматься, потому что организм стареет, и запоминать произведения становится труднее. Но Пыстин надеется найти продолжение себя как пианиста в детях — как собственных, так и в учениках.


http://ведомостинсо.рф/article/62329

Самый главный план

Оператор Борис ТРАВКИН о любви к человеку, Северном полюсе и настоящих интеллигентах

Борис Травкин — это не просто известный оператор с «пожизненным» стажем, это человек-легенда, чья профессиональная история вписана в отечественную кинодокументалистику белыми строчками арктических льдов, изящной вязью Узбекистана и Армении, колоритными героями Сибири и Дальнего Востока. В его рассказах оживают «социалистические будни» Западно-Сибирской студии кинохроники, а любовь к человеку приобретает высший гуманистический принцип. С Борисом Травкиным нам посчастливилось встретиться в рамках авторской программы Антона Веселова «Люди как книги».

Нож для трейлера

— Я занялся той профессией, о которой мечтал, с той страстью и полнотой, на которую был способен. В пятом классе мне и моим друзьям родители одновременно купили фотоаппараты, и мы начали снимать всё вокруг. И когда нам надоело снимать друг друга, пошли в кино. А в то время около каждого кинотеатра стояли рекламные плакаты «Скоро в кино», и мы начали на их фоне снимать, как сейчас сказали бы, трейлеры к просмотренным фильмам. Брали у старших братьев гимнас­тёрки, из дома тащили ножи, игрушечные пистолеты, выстраивали героические мизансцены — замахивались, стреляли друг в друга, мы же боевики и детективы любили. А потом нам стало тесно в фотографии, и мы узнали, что появилось любительское кино 16 миллиметров. Пришли к директору школы: хотим кино снимать! Директором у нас была Сальма Андреевна Торф — фронтовичка, очень решительная женщина, она сразу с места в карьер: «Что для этого нужно?» Мы говорим: «Ну, кинокамеры там». Она нас сразу направила на Западно-Сибирскую киностудию, которая находилась тогда в здании собора имени Александра Невского. Нас там радушно встретили, показали, как работает кинокамера и вся студия, и в итоге мы в школе сняли два фильма. И тогда я понял, вот он — мой Путь. После школы пошёл осветителем на студию. У меня был собственный план: прийти в профессиональную среду и начинать с самых азов.

О страхе

— Есть вещи, которыми ты будешь гордиться всю жизнь. К примеру, мой дипломный фильм «На мост». Это было в 1950 году, зима, скользко, нужно было подниматься по железным скобам, а у меня всего одна рука, потому что во второй — камера, а через плечо аккумулятор. Помню первый день, когда я прибыл на съёмку. Тоскливо мне было: мост ещё не достроен, какие-то плахи на него накинуты, где-то вверху, как муравьи, монтажники ползают, общей картинки, от которой бы дух у зрителя захватило, нет. Я к тому времени уже опытным производственником был, понимал нюансы. А мне режиссёр: «Старик! Будет кайф!» А где кайф-то? На следующий день я на мост поднялся — и вся картинка сложилась. И самое главное, исчез страх, который был на земле. Человек, когда своим делом занимается, он ничего не боится.

Дрон им подавай!

— Случай интересный был. Мы снимали с режиссёром Юрием Малашиным фильм «Береста сибирская» — о мастерах, которые делают вещи из бересты. И был такой кадр, когда мастера идут заготавливать в тайгу бересту. Им нужно выбрать берёзу, срезать слой бересты аккуратно, чтобы дерево потом заросло. Мы сняли весь процесс, а там комаров, гнуса — воздух будто шевелится. Малашин мне говорит: «Пойди ещё поснимай». А у мастеров — коконы бересты по 4 метра на плечах, это как ковёр сложенный. Я им говорю: «Идите!» Они пошли, а я начал за ними «следить» — с боку зайду, в лоб. Снимаю долго. И тут меня страх обуял. Лента — 60 метров, и уже неполная была, вдруг не хватит? А нужно ведь как-то завершить кадр. Я тогда встал на месте, снял панораму тайги и удаляющиеся фигурки, прихожу к Малашову. «Снял?» — «Снял». — «Сколько планов?» — «Один, но длинный». Он сначала разворчался, что только пять метров возьмёт, а когда глянул, аж присвистнул: хорошо, старик! Я к чему это говорю? Мои молодые коллеги сегодня стали очень капризны в работе: дрон им подавай, разные прибамбасы. А вот так, как мы, без стабилизатора и примочек, сними-ка голыми руками высокохудожественный план!

Белое безмолвие

— Снимали с режиссёром Юрием Шиллером фильм «Встречи в Арктике» о высокоширотном рейсе атомного ледохода «Сибирь» в 1978 году. Арктика вообще на меня произвела огромное впечатление, в тех белых широтах с головой невообразимые вещи от этого «белого безмолвия» творятся — там нет привычной для глаза линии горизонта, поэтому вестибулярка начинает иногда отказывать. В общем, снимаем мы ледоход, льды, глаза слепит, я на льдине, меня высадили с вертолёта. И вдруг бежит ко мне Шиллер: «Боря, грузимся! Вдоль канала медведь бежит, кадр отменный будет!» Мы взлетаем, вот медведь бежит, красавец, будто на рекламном ролике, я открываю дверь, меня страхуют, я снимаю! И понимаю, что у меня камеру заело. Вновь вертолёт делает над медведем заход, я опять снимаю. Заело. И так три раза. В общем, на всё есть Божий промысел, в этом я за всю свою жизнь убедился.

Слушай своего героя

— Я понял одну вещь: не нужно ездить за героями на край света — они рядом с тобой живут. Как-то предложил режиссёру Виктору Серову снять фильм о моих земляках, живущих в Шайдурово. Фильм называется «Деревенские паровозы» — коллективный портрет людей с разным уровнем образования и социального положения, но с общей чертой, которая их объединяет. Эти люди любят землю, на которой они живут, они честны и порядочны. И это есть та самая пресловутая интеллигенция. А не вот это рафинированное и изнеженное. В своей работе я не люблю каких-то определённых сценариев. Больше наблюдаю за своим героем, больше слушаю. Это гораздо интереснее, чем говорить ему, где нужно встать и как пройтись. Нужно доверять своему герою, раз уж ты решил снять о нём фильм. Так было и с моими земляками: я ходил к ним в гости, слушал, разговаривал. В моей профессии надо быть и психологом, нужно уметь слушать человека, расположить его к себе. Не надо принимать разные напыщенные позы — будь собой. Ну и выпить, конечно, иногда с героем не грех. Нет, а как без этого? А вообще, люди в деревне — они совсем другие. Земля человека лучше делает. Снимали мы кино «Сибирский армянин» в соавторстве с режиссёром Виктором Серовым. В Шайдурово живёт армянская семья, после войны к нам перебрались, сначала зимовали в кочегарке, но глава семьи Варужан Варданьян — мужик с открытым сердцем и умелыми руками, дом построили, завели хозяйство. Всем помогает бескорыстно. «Мне нужно пойти помочь», — эту фразу я постоянно от него слышал. И люди его любят. Большое счастье с такими героями общаться, вот что я вам скажу. Любовь к человеку и есть мой самый главный операторский план.

О вкусной и полезной пище

— Я уже не раз говорил, что моя прабабушка работала поварихой у известных томских купцов Второвых. В нашем доме была всегда очень высокая культура еды. К тому же я учился во ВГИКе, который в шутку называли «Всесоюзным государственным институтом кулинарии» из-за общежития, где жили узбеки, грузины, армяне, украинцы — люди, в еде понимающие. В общежитии студенты операторского факультета жили на третьем этаже, так вот, у нас на этаже стояли самые невообразимые аппетитные запахи. Плов, лагман, солянка, долма, борщи, гуляш — к нам девчонки с «женского», последнего этажа прибегали: парни, дайте поесть! Самые голодные были режиссёры, всегда на бутербродах, поэтому питались только на «операторском» этаже. Да и потом, уже на съёмках, операторы спасали от голода всю бригаду: в чайниках супы варили, в жестяных банках мясо жарили, на осветительных фонарях — яичницу. История в связи с этим у меня есть хорошая. Это опять в Арктике происходило, полетели с Шиллером на «аннушке» — делать сюжет о том, как топографы составляют для ледохода карту ледовых полей. Вылетели с Диксона. Барражируем, так сказать, воздушные пространства, снимаем. Долго барражируем. Капитан говорит: «Кто готовить умеет?» Шиллер меня в бок пихает: «Боря умеет!» Капитан: «Боря, в холодильнике лежит оленья нога, сделай с ней что-нибудь». Взял топор, пошёл оленью ногу кромсать. Вдруг весь экипаж издаёт хором какой-то странный звук — как мычание. Я спрашиваю: «Это что?» «Да это у нас традиция: когда Северный полюс пролетаем, мы всегда так делаем». И тут я подумал: «Боже, какой я счастливый человек! Вот пролетаю над Северным полюсом: в одной руке — топор, в другой — оленья нога. Ну кому ещё так повезти может?»

Наталия ДМИТРИЕВА | Фото из архива Бориса ТРАВКИНА





Ссылка на портал


Сергей Дроздов: Делаю спектакли и для себя, и для кассы

Еще два сезона назад артиста Сергея Дроздова можно было встретить на сцене «Старого дома». Он был занят во многих спектаклях репертуара, но ушел на пике возможностей, чтобы вернуться в качестве главного режиссера и художественного руководителя частного театра «Понедельник выходной». Если вы не посещали учреждение под вывеской со столь примечательным названием, то наверняка слышали о нашумевшем проекте «Подонки», завоевавшем главные статуэтки премии «Парадиз» и сделавшем заброшенную котельную на Затоне самой экстремальной театральной локацией Новосибирска. В марте «Понедельник выходной» отметил первую годовщину. По торжественному случаю режиссер Дроздов выпустил премьеру  по рассказам Чехова и пригласил друзей. А накануне сам стал гостем проекта «Люди как книги».

— Когда в жизни артиста, а теперь и режиссера Сергея Дроздова появился театр?

— В четвертом классе. Но попал я туда не по своей воле. Мы тогда жили в городе Первоуральске Свердловской области — это маленький такой городок точно на границе между Европой и Азией. Моя соседка Наташа ходила в театральную студию и стала уговаривать меня пойти  с ней. Я, конечно, отказывался. Мне тогда театр не нравился — мне больше бегать нравилось. Спортом хотелось заниматься. Но подруга оказалась упорной. Обратилась за поддержкой к моей маме. Мама составила разговор со мной. В общем, я пошел в студию. И так получилось, что в первый же день мальчик, который должен был играть в школьном спектакле эпизодическую роль, заболел, и меня срочно ввели на его место. И всё — я оказался в театре на всю жизнь.

— Неужели не было попыток «соскочить»?

—  Перед девятым классом появилась возможность подать документы в Суворовское училище и изменить свою жизнь. У меня в семье все военные, и на какое-то мгновение мне показалось, что неплохо было бы продолжить династию. Но опять-таки мама вызвала меня на разговор. Спросила: «Ты серьезно хочешь заниматься тем, чем занимаемся мы?» Она была уверена в том, что мне не нужна военная карьера. Я подумал — и  выбор вновь был сделан в пользу театра.

— Прежде чем попасть в Новосибирск, вы объехали немало городов.

— Да, сначала был Первоуральск, потом Екатеринбург, потом маленький город Серов. Я там три года отработал и очень захотел перемен — качественных изменений, театра другого полета и масштаба. Приехал в Новосибирск, куда к тому времени переехали жить мои родители. Пошел в «Старый дом» — там никого нет — лето. Пошел в «Глобус» — они без главного режиссера сидят. Пошел к Сергею Николаевичу Афанасьеву — договорился об испытательном сроке. Поехал за трудовой, звонит знакомая. «Слушай, — говорит. — Могу тебя через Чусову в БДТ устроить». Только я купил билет в Питер, звонит друг, заезжай, мол, по дороге ко мне в Пермь, покажу тебе театр, где я работаю. Я и согласился. И остановился в Перми на два года. Работал у Сергея Павловича Федотова в театре «У моста». Словами этот театр не описать. Он уникальный. С дикой энергетикой. Я там столько всего сыграл, такой опыт как артист получил огромный. Но вернуться туда — ни за что и никогда.

— Но вы ведь и в Новосибирском «Старом доме» играли в спектаклях Сергея Федотова?

— Дважды. Работать с Сергеем Павловичем интересно, но безумно сложно. Ты знаешь, что на выходе будет что-то потрясающее, поэтому готов прощать все то, что происходит на этапе репетиций.  В какой-то момент, работая в театре «У моста», я устал. Впервые в жизни решил уволиться и уйти в никуда. Тогда-то Федотов и предложил мне съездить в Новосибирск: сыграть в его новосибирском спектакле «Калека с острова Инишмаан», а потом ввести на свое место другого артиста. Я приехал, сыграл и получил предложение остаться. Так и оказался на много лет в «Старом доме».

— Вы попали в «Старый дом» как раз тогда, когда театр начал меняться. На глазах у изумленной публики из театра непростой судьбы он превратился в островок авангарда, театр острого эксперимента.

— Когда я переехал в Новосибирск, в «Старом доме» было несколько новых спектаклей, которых можно было держаться, и много устаревших постановок из какой-то другой параллельной жизни. А потом появились режиссеры, благодаря которым система стала ломаться. Анна Викторовна Зиновьева, например. Она поставила спектакль «Таня-Таня», классные детские сказки придумала и собрала сильную молодую команду. Потом пришел Антонио Лателла и своей «Трилогией» сломал все представление об этом театре навсегда. Это был удивительный опыт. За полтора месяца мы выпустили три спектакля и соединили их в один шестичасовой марафон. Через два года появился «Пер Гюнт». Неделю перед выпуском спектакля мы с Толей Григорьевым жили в театре. Даже по домам не разъезжались. Репетировали там, спали, играли в шахматы, пили пиво и опять репетировали. До сих пор дружим. Играем вместе в футбол. Я, кстати, выступаю за команду «Старого дома».

— Почему же вы оставили «Старый дом»?

— Если честно, то, наверное, наелся, наигрался. Я вдруг начал понимать, что кайф и адреналин, за которыми, как я считаю, артисты приходят в профессию, стал потихонечку исчезать из моей жизни. Осталась только качественно выполненная работа. Я, конечно, профессионал. Я умею себя заинтересовывать, могу переждать, потерпеть, но тут понял: надо уходить. К тому же меня все больше привлекала режиссура.

— И вы вот так запросто решили открыть свой частный театр?

— Я ушел из театра «Старый дом», и у меня не осталось ничего кроме студии «Примус», где я иногда ставил спектакли. Вместе с директором этой студии Дашей Каребо мы и решили создать свой театр. Стали искать помещение. Нашли классное историческое здание на улице Красноярской, но пока искали 4,5 миллиона на ремонт, помещение ушло. Мне к тому времени предложили работу в Омске — худруком в частном театре. Я приехал, а театр оказался на грани разорения. Все артисты написали заявления на увольнение. Вот тут мне и позвонили из Новосибирска — подходящее помещение для театра нашлось. Я собрал омских артистов и предложил им поехать со мной.

— Чем же вы их заманили?

—  Я честно предупредил, что будет тяжело. Денег у меня было всего ничего — какие-то накопления и средства с продажи старенького «Форда Фокуса». Жить было негде, но четверо остались у меня, а остальным мы на всех сняли трехкомнатную квартиру. Родители привозили нам продукты из деревни. А мы создавали театр. Придумали, как сконструировать амфитеатр. Нашли знакомого, который дал нам строительные материалы. По бартеру договорились с краской и освещением. Днем репетировали два спектакля, а по ночам своими руками красили, мебель собирали, строили. Открылись. Дальше началось самое страшное. Надо было со всем этим что-то делать!

— Как минимум вам потребовалось придумать название. Откуда «Понедельник выходной»?

— Мы с директором театра придумали список из 43 названий и стали вычеркивать те, которые нам не нравятся. В итоге вычеркнули все, хотя было, на мой взгляд, одно классное — «Гвозди». Но мы отказались и от него. Нам хотелось видеть в названии два слова. Возникала масса странных вариантов типа «После воскресенья вторник». Так и дошли до «Понедельник выходной». Смысл его прост и понятен: все театры в выходные работают, а по понедельникам отдыхают. Старая русская традиция.

— Какие впечатления оставил первый год работы?

— Театр занял все мое существование. Я только этим теперь и занимаюсь. Первые полгода было безумно трудно. Мы сами ходили по деловым и торговым центрам и предлагали билеты. К нам приходили те, кто никогда раньше в театре вообще не был, те, кто сходил лет десять назад, не понравилось, и больше не ходил, те, кто ходит в другие театры. Сейчас у нас наконец-то появился свой зритель — это безумно радует. Мы стараемся, где можем, заявлять о себе. Сайт, социальные сети. Недавно в метро рекламу повесили. Чтобы набрать репертуар, мы в течение года выпускали по премьере каждый месяц. Теперь сбавили обороты — обновляем репертуар раз в полтора месяца. Со следующего года еще немного снизим темп.

— Вы действительно о таком мечтали — постоянная премьерная гонка, чтобы выжить?

— Я мог бы делать антрепризу, но предпочитаю создавать репертуарный театр. Я нашел единомышленников и гениального директора, который поддерживает меня во всем, терпит меня и делает колоссальную работу по продвижению театра. Я обрел свободу в том, что я делаю. Я не скован в выборе материала и поиске формы. Собрались, почитали, не понравилось, не ставим. Ищем дальше. Нашли — копаем.  Я — консерватор. Из современных российских драматургов люблю только Вырыпаева и Угарова. Предпочитаю хорошую классическую литературу, но не бегу проектов и экспериментов. Скоро вот поеду в женскую колонию, где будет проходить конкурс красоты. Хочу взять интервью, собрать материал и сделать на его основе документальный спектакль. Что получится — скоро узнаем. Мы — частный театр. Нам никто не дает денег, кроме зрителей, купивших билеты. При этом мы не закручены на коммерческие проекты. Просто стараемся делать так, чтобы спектакли были интересны для тех, кто к нам приходит.

— А что интересно видеть на сцене вашему зрителю?

— Современный зритель — человек с клиповым мышлением. Ему нужен экшн, смена картинки, движение. Мне же интереснее покопаться в человеческой психологии. Но я понимаю, что люди не всегда готовы смотреть на это. Да и артистам сложно работать, если в зале занято меньше половины мест. Поэтому делаю спектакли и для себя, и для кассы. Один коммерческий, один некоммерческий — так мы сразу договорились. Но иногда получается так, что не рассчитанные на широкую аудиторию проекты, вдруг начинают пользоваться огромной популярностью. В конце апреля, к примеру, мы восстанавливаем спектакль «Подонки» по пьесе Горького «На дне» — билетов в кассе уже нет. На нашем иммерсивном спектакле «Кухня» нет свободных мест, хотя билеты очень дорогие. «Андерсен» хорошо расходится.

— О чем в плане новых постановок мечтаете?

—  Проектов в голове масса. Хочу сделать большой социальный проект про деревню, которая откровенно загибается. Может быть, это будет что-то в духе вербатима. У меня уже записано много реальных историй. «Маленького принца» хочу поставить — на природе, на аэродроме, с гигантскими куклами. Хочу большой космический проект.  Из большой классики — трагедию Шекспира. Идей много, но все воплотить не успеваем.

— Сколько вас смелых?

— Нас мало — десять человек, но нам пока для работы достаточно.  В основном в труппе молодежь. Артистов старшего поколения нет. При необходимости мы приглашаем актеров из других театров. В ближайшее время планируем обходиться своим составом. А вот когда разживемся, будем расширяться.

Юлия ЩЕТКОВА, «Новая Сибирь», фото Антона ВЕСЕЛОВА и Евгении БУТОРИНОЙ


Ссылка на материал

Синица на руках

Антон Веселов  

Герой проекта «Люди как книги», заслуженный артист России, пианист ГЕННАДИЙ ПЫСТИН не только ответил на вопросы собравшихся в новосибирской областной научной библиотеке поклонников, но и научил — как основоположник инструментального театра – музицированию с неподготовленными зрителями «с ходу» вдвоём и даже втроём  за одним фортепиано. Если бы не стеснительность гостей — его бы качали.

— Абсолютный слух – приговор или счастливый билет?

— Музыкальность у меня по маминой линии – она унаследовала свой абсолютный слух от своего папы. Она великолепно пела, а мой дедушка замечательно по слуху играл на баяне. По линии папы у меня был спорт. Папа, носитель фамилии (кстати, мы коми, а «пыстя» – это «синица») воевал, был военным медиком, мастером спорта по лыжам.Не удивительно, что в три года он поставил меня на лыжи, а в пять у меня уже были жесткие крепления! К шестому классу я стал чемпионом Северска по лыжам среди школьников.

Музыкальность развивал параллельно. И не слишком торопился. Где-то с четырех лет подбирал сам. Сначала одной рукой, потом двумя. Когда мне стукнуло шесть в гости к родителям зашел знакомый музыкант, заинтересовался, решил меня испытать. Я угадал все ноты. Благодаря этому гостю меня отдали в музыкальную школу. Но учился я плохо — на первом месте оставались лыжи. Все изменилось после переезда в Новосибирск. В музыкальной школе №1 г.Новосибирска, куда я поступил, меня распределили к мудрой учительнице, Анне Ефимовне Аптекарь. Она и определила мой путь – училище, консерватория. То, что я недополучил в самом начале пришлось наверстывать каторжным трудом. Я занимался по 10-16 часов в день.

— Музыкальный успех – счастье для мамы и ее родни. А что сказал папа?

— Папа продолжал гнуть свою линию, но я все меньше находил времени. Музыка довольно быстро заполнила всю мою жизнь. Папа привил любовь к спорту, создал задел здоровья, который до сих пор держит меня на гастролях. В детстве он меня гонял как сидорову козу. Я бегал 10 км с мастерами спорта. Думаю, только благодаря этому выдерживаю сейчас темп в 100-120 концертов в год. Вот только что вернулся из Пермского края, по возвращении с утра до ночи заседал в жюри на фортепианном конкурсе – и ничего!

— Ваш дядя занимал видный пост, был значимым человеком для властей своего времени. Вы ощущаете свою связь с тем героическим поколением?

— У моего папы было три брата. Младший погиб на фронте, второй умер перед войной, третий, как и мой отец, много лет прожили в Новосибирске. Анатолий Васильевич, папа, был майором медслужбы, служил в 163 кавалерийском полку, прошел всю войну, получил медали за взятие Будапешта, Вены, Праги и Берлина, ордена Красной звезды и Отечественной войны. И я преклоняюсь перед своим отцом, потому что он был горячим патриотом своей страны. Прошел такие испытания, какие мне и не снились, но о войне рассказывал мало, всего несколько случаев. Они все трагически-курьезные. Один – о том, как перекур спас его от верной гибели. Его помощник фельдшер  Вася Субботин как-то отвлек от прибывшего обоза с ранеными. Дескать, пойдем покурим. Отец не курил, отказывался, отказывался, но все же согласился постоять «за компанию». Едва они отошли в сторонку, налетели Мессершмитты, расстреляли обозы, в живых осталось только их двое. Папу, конечно, контузило, он долго лечился, до конца жизни плохо слышал, но смог вернуться с войны домой. Благодаря этому перекуру, можно сказать, и я появился на свет.

А его брат был заместителем Совнаркома. Я Ивана Васильевича прекрасно помню, это был невероятного задора и таланта человек, мощный харизматический руководитель. С ним вот какой случай был. На войне он был начальником артиллерийского расчета. И вот перед ним поставили задачу – взять высоту. Они сражались яростно, но вскоре всех положили, он остался один. И уже без прицела подбил три танка, когда из-за взрыва потерял сознание. Пришел в себя, видит – часть ноги болтается на сухожилиях. Он хладнокровно достал нож, отрезал оторванную ногу и уполз с расстрельного места. А вскоре потерял сознание. Когда наши все же взяли высотку, его нашли и спасли. Через много лет прибалтийские школьники выяснили все обстоятельства этого героического поступка, рассказали о нем прессе. Дядя получил орден Ленина.  После войны часто очень лихо выплясывал цыганочку на протезе. Вот такие люди заложили мое отношение к отечеству.

— Вы знаете, о чем говорите – кажется, лучше всех наших общих знакомых знаете, какие города, деревни и поселки входят в понятие «Родина». Как получилось, что вы так много гастролируете?

— За последние 5-6 лет я изъездил все пространство от Татарстана до Дальнего Востока. Причем, филармонические концерты – только часть моей гастрольной работы. Я много выступаю в музыкальных школах. Главное направление у меня сейчас – дети. Недавно подсчитал, что побывал где-то в 330 городах, поселках и деревнях. Мне нравится выступать перед маленькими, меня окрыляет поиск талантов.

— Вы можно сказать, сформировали отношение публики к дуэтам. Это теперь вы лауреат Международной премии «DUO KODAMA», артистический директор Международных фестивалей фортепианных дуэтов в Сибири, лидер международного движения. Но ведь на старте это была чистая экзотика!

— К окончанию консерватории я был уже вполне сложившимся сольным пианистом. Играл с замечательным Арнольдом Михайловичем Кацем концерты для рояля с оркестром. Исполнил, между прочим, одиннадцать концертов сибирских композиторов. Такого в Новосибирске до сих пор никто не сделал. Но судьба вечно вносит свои коррективы- это встреча с Игорем Цыганковым. Мы сыграли несколько дуэтных концертов и уже не смогли остановиться.

Игоря я знал по консерватории, но как концертмейстера, не более. А «историческая встреча»у меня с ним произошла в хоровой студии «Журавушка». Игорь там трудился… фотографом! Все началось с капустника. Так уж повелось, что мы еще в консерватории приучились устраивать такие феерии, наши капустники становились настоящими арт- бомбами! Попасть на наш капустник оказывалось практически невозможно. В числе почетных гостей всегда бывал Арнольд Михайлович Кац, мы любили его пародировать. И вот эта «капустная» линия положила начало целому жанру  — инструментальный театр. А мы с Игорем стали ее основоположниками. Во второй половине XX века до нас такого никто не делал в  фортепианном дуэте. Мы произвели фурор, композиторы начали писать произведения специально «под нас». Довольно быстро подбирался репертуар. Часть наших выступлений поставил выдающийся новосибирский театральный режиссер Вадим Иванович Суховерхов. Потом команда НГУ – трижды чемпионы КВН–взяли с собой на гастроли во Францию. Умение импровизировать, составлять сценическую драматургию «на лету» меня научил тогда еще новосибирский композитор Григорий Гоберник. Благодаря его школе на ура прошли наши выступления с Владленом Бирюковым и Галиной Алехиной, Валерием Чумичевым и Валентиной Широниной, с клоуном Юрием Куклачёвым. Начался настоящий «театральный период». Целую неделю я выступал с Геннадием Хазановым в битком набитом Оперном. Следом отработал масштабный цикл с Ириной Мирошниченко…

— Трудный момент, когда первый ваш дуэт распался, а новый еще не появился. Вернее, когда на место статного состоявшегося Цыганкова пришел совсем юный Дмитрий Карпов. Вы сильно рисковали!

— У каждого музыкального коллектива своя судьба. Долгая жизнь в дуэте требует значительных усилий. По 80-100 концертов в год вдвоем – это невероятная нагрузка, в том числе психологическая. Зная, что это не может продолжаться вечно, мы заранее договорились, как будем действовать. Я сказал партнеру: «Если дуэт распадется – я буду вот с Димой играть. Он еще маленький мальчик, но скоро вырастет в большого артиста». Я Диму Карпова заметил, когда он был  еще студентом –  играл на сольных конкурсах и со своей партнершей Татьяной Абрамовой в дуэте. И когда мы в самом деле разошлись с Цыганковым — сразу пригласил Дмитрия. И он действительно оказался невероятно талантливым человеком. Теперь его разноплановость еще более усилилась. Посмотрев на меня, он начал писать стихи, потом увлекся транскрипциями. Сейчас он великолепно выступает с самыми разными музыкантами, он завидный концертмейстер и великолепный сольный пианист, да и джаз ему не чужд.

— Есть несколько ложных убеждений о музыке. Что живое и яркое – оно веселое и достаточно простое, а современная, тем более авангардная музыка – измождающе сложная и угрюмая. У вас не только музыкальная, но и дружеская связь с «родителями» новой музыкой. Как вы выдерживаете этот диапазон от яркого театрального до иссушено авангардного амплуа?

— В начале прошлого века Россия считалась родиной авангарда. Великий Стравинский, Прокофьев, Шостакович,  далее — Кабалевский, Мосолов, Рославец… Потом их задавили. Но появилась вторая волна — Губайдулина, Денисов, Шнитке… Авангардная музыка возродилась. Их запрещали, им не давали ходу. Но их музыку в профессиональной среде знали все. Эта триада дала толчок поколению поставангарда, в том числе моему другу Виктору Екимовскому – он сейчас секретарь Союза композиторов России, член Правления Союза московских композиторов и Председатель Ассоциации современной музыки в России. Я часто бывал у него в Москве, и он вправлял мне мозги. Благодаря ему я играл очень спорную по тем временам музыку. Тогда ведь многое из классики запрещали. Скажем, я первым в Новосибирске исполнял пьесы классика ХХ века французского композитора Оливье Мессиана. Никто не спорил, что он гений, но названия у его произведений сплошь «непроходные», глубоко религиозные: Двадцать взглядов на Младенца Иисуса», «Рождество Господне», «Образы Слова Аминь» и.т.д. Я получал за него шишки, но играл – еще при Брежневе. Исполнял и музыку своих современников, сибирских композиторов Юрия Ащепкова, Андрея Пономарёва, Сергея Кравцова, Олега Иванова, включая самого Екимовского. И до сих пор рад, что ничего не испугался, играл так, как хотел жить. А теперь живу так, как играл в юности. Свободно.


Ссылка на портал

Средняя голова Горыныча
Антон Веселов 15 Март, 2019

Худрук самого молодого новосибирского театра «Понедельник выходной» СЕРГЕЙ ДРОЗДОВ в проекте «Люди как книги» рассказал корреспонденту «Континента Сибирь» АНТОНУ ВЕСЕЛОВУ о первенстве среди лысых, о кухне, колонии и гвоздях.

— В отличие от всех остальных моих героев вы поняли свое предназначение еще в 4-м классе и больше уже никогда от него не отступали. Сергей, что с вами случилось в 11 лет?

— Я в театр не по своей воле попал. Заставили. У меня была соседка Наташа Ганеева, она жила на четвертом этаже, я на первом. В Первоуральске. Это город на границе между Европой и Азией. И вот эта Наташа говорит: «Я хожу в театральную студию, мне нравится, пойдем вместе?» Я отвечаю: «Спасибо, но я бегаю, мне нравится спорт, а театр мне не нравится». Но Наташа была очень упорной. Она обратилась за подмогой к моей маме. Мама вызвала меня на разговор: «Сережа, надо сходить, так проще отказаться, если не понравится». Я пришел в студию. Так случилось, что в этот день мальчик, который должен был сыграть в маленькой эпизодической роли, заболел, и меня срочно вовлекли в эту школьную постановку.

— Но ведь метания в отрочестве неизбежны?

— Были, перед 9-м классом. Пришла мысль пойти по стопам брата, подать документы в Суворовское училище. И пойти в военные. Мама спросила: «Ты точно хочешь заниматься тем, чем мы все (родители, брат, тетя, дядя) занимаемся?» Я подумал и решил, что нет.

— Тип личности — подвижный, пластичный, легкий — на военного не похож…

— В плане дисциплины тиран и деспот. Я очень требовательный. В первую очередь к себе.

— Между театральным институтом в Екатеринбурге и Новосибирском было еще много остановок — что не понравилось в этих городах?

— Почему уехал из Екатеринбурга? Я его очень люблю — статный, столичный. На тот момент так сошлись звезды — все главрежи всех театров города разъехались. Екатеринбург на пару лет остался в подвешенном состоянии. Спектакли шли, новые ставили, но общего вектора не было. А мне хотелось больше работать, брать на себя нерешаемые задачи. И я отправился в маленький северный уральский город Серов.

В театральной среде он славился всегда. Отработал там три года. И потянуло в театр другого масштаба. Там была такая проблема — город маленький, новая постановка 6–7 раз прошла, и ее нужно снимать, потому что все ее уже посмотрели. На этой волне я оказался в Новосибирске — родители мои вышли на пенсию и поселились тут в деревне. Зашел в «Старый дом», но в театре никого, лето, поговорить не с кем. Забрел в «Глобус». А там главного режиссера нет, ждут только назначенного Алексея Крикливого. Отправился к Сергею Николаевичу Афанасьеву. Он спрашивает: «Есть программа?» Нет у меня программы! Ни в один театр не попадал по отсмотру. Говорю: «Возьмите на испытательный срок, понравлюсь — оставите». Ударили по рукам, двинул за трудовой. И тут мне звонит старая знакомая, говорит, дескать, могу через Чусову устроить тебя в БДТ. Но как ты там будешь занят — только от тебя зависит.

И я, не раздумывая, начинаю собираться в Питер. Но тут мне звонит друг, с которым мы в двух театрах проработали, Алексей Деев, говорит: «По дороге заезжай в Пермь погостить на пару дней». Я заехал в Пермь на два года. Остановился у Сергея Павловича Федотова в театре «У моста». Это театр, который я словами не смогу описать. Дикое место с дикой энергетикой. Я там сыграл столько всего, столько опыта набрал… Работать было интересно, но сложно. Ради интересного спектакля готов прощать все. И все же силы кончились. Сергей Павлович говорит: «Съезди на родину, отдохни, сыграй «Калеку» в «Старом доме», введи вместо себя нового артиста и возвращайся». Приехал, сыграл, пришел на разговор с директором Антонидой Александровной Гореявчевой, а она мне говорит: «Оставайся!» И я вернулся в Пермь только для того, чтобы написать заявление.

— Вот об этом поподробнее. Спектакли «Калека с острова Инишмаан» и «Трилогия. Электра. Орест. Ифигения в Тавриде», как мне кажется, навсегда изменили отношение театралов к «Старому дому». Он из камерного, а в какие-то моменты истории — «типично областного», стал форпостом новой драматургии, местом смелых экспериментов и бурлящих идей. Во многом эта революция основывалась на молодых актерах, которые играли с невероятной энергетической отдачей. Как все это случилось, почему именно в «Старом доме»?

— Заслуга нескольких режиссеров, в том числе Анны Викторовны Зиновьевой, которая смогла собрать команду, и она оказалась сплоченной и сильной. Анна Викторовна увлекла других режиссеров, сама она ставила потрясающие сказки — «Морозко» идет до сих пор, и это моя любимая театральная сказка за 16 лет работы артистом. Потом переговоры с Антонио Лателло. И «Трилогия» действительно изменила все.

— Такой сложный трудно воспринимаемый материал, режиссер-иностранец, невообразимая длительность — кажется, это была ставка на зеро. Но она себя оправдала!

— Когда мы ставили спектакль, их было три. Просто в них были заняты одни и те же актеры. И в премьеру мы сыграли их подряд, каждый в свой вечер. Потом Антонио нас собрал и говорит: «Давайте теперь marcialonga!» Шесть часов?! Но мы решили попробовать. Сделали этот марафон и поняли, что по отдельности эти спектакли играть уже не интересно. Потому что не выстраивается всей истории — даже в голове у артистов, не говоря о зрителях. Идеальное же сочетание — трагедия, драма, комедия. Все в одном! И как же мы Антонио ждали второй раз, когда он приехал с «Пером Гюнтом»! Удивительные работы. Причем «Трилогию» мы поставили-то за полтора месяца. А все потому, что у иностранцев все очень четко и грамотно распределено по времени. А порывы — внутри репетиции, без срывов.

— Это время породило совершенно невероятную сладостную избыточность в труппе «Старого дома». Когда на одну сцену выходили похожие по типажу, темпераменту и даже по популярности артисты. В другие времена они, представители одного амплуа, наверное, съели бы друг друга, а тут здорово сработались в паре. Была все же борьба, скажем, кто из лысых главный?

— У нас была такая троица, которая пришла примерно в одно время в театр. Мы называли себя Горынычем — Толян, Сергей и Виталя. Три головы одного тела. Я средняя. Мы в футбол играем вместе. На днях с Музыкальным театром сыграли 2:2. Я бьюсь за команду «Старого дома», потому что у меня пока на команду не набирается… Так вот, я считаю, что Толян (Анатолий Григорьев. — А. В.) главный. Семен Александровский, который ставил в «Старом доме» «Ручейник, или Куда делся Андрей» и «Элементарные частицы», напоминал мне: «Первого не может быть без второго, он первый, потому что у него есть ты!» У нас никогда не было такого дебильного соперничества. Мы всю жизнь друг другу помогали. А на выпуске «Пер Гюнта» вообще не уходили из театра неделю. Мы там спали, репетировали, играли в шахматы…

— Как можно от такого единения и артистического успеха отмежеваться, отважиться на создание собственного театра и даже перестать играть на сцене?

— Такое бывает. Я почувствовал, что-то перегорело, выгорело. Я профессионал, могу себя заинтересовать работой. Но лучше не «теплиться», а уйти, хотя бы на время. Каждый артист уходит или думает, что нужно уйти, а потом, после такой «передышки», возвращается. И вот я решил уйти…

— Но ведь идеи создать свой театр мало, нужны команда, деньги, помещения!

— Если бы мы рассуждали так, ничего бы не было. Конечно, все это нужно. Но у нас ничего этого не было. Я ушел из театра, и у меня осталась только студия «Примуса», где я ставил очень мало. И мы хотели открыть с Дарьей Каребо театр. Начали искать здание. И нашли на Красноярской, 3. Историческое красивое двухэтажное здание. Но разруха полная. Посчитали, сколько нужно на ремонт. 4,5 млн рублей. А где их взять? Начали искать. Пока искали (и нашли) — здание «ушло» другим претендентам. Все сломалось… Подумали, не время. И тут меня приглашают ставить в Омск в «Топ-театр». Я поставил, все прошло хорошо, я даже решил остаться худруком. Только оказалось все не так радужно, как казалось, театр на грани финансового краха. А тут Даша помещение новое отыскала. И вот я собираю омских своих артистов, которые уже и заявление успели написать, и говорю: «Кто смелый — поехали со мной. Будет тяжело. Четверо живут у меня, остальным снимем одну квартиру на всех. И начнем строить театр». Так и произошло. Жили вместе, коммуной. Родители мои привозили из деревни продукты… У меня оставалась скопленная кубышка и деньги от продажи старенького «Форда». Скинулись с Дашей. Нарисовали, как построить трибуну.

Материалы взяли по бартеру. Договорились с поставщиком освещения. Так решили вопрос и с краской… Ночами строили, монтировали, а днем репетировали. Показали «Трактирщицу», потом представили премьеру «105 пожизненно». И вот тогда у нас состоялся мозговой штурм № 2. Невероятное позади — построили, открыли, сыграли. А как с этим всем быть?

— Как отстроиться от других театров?

— Да никак. С другой стороны, нет ни одного похожего театра. Ходили по общественным местам, предлагали билеты… В итоге приходили к нам те, кто никогда раньше не оказывался в театре. Много тех, кто на чем-то «обжегся» и зарекался: в театр больше ни ногой. Но есть, конечно, и те, кто хорошо знает все театральные новинки Новосибирска. Теперь уже появились и наши собственные «серийные» зрители.

— Выдающиеся, «отстраивающие», смелые проекты славят театр «Понедельник выходной». Я говорю и о театре на выезде, и о театре-кухне. Кажется, с точки зрения функционирования коммерческого театра это максимально сложные варианты постановок — много лишних усилий, априори узкая зрительская аудитория…

— Прежде всего, это не просто проекты, это репертуарные спектакли! Во-вторых, при всей нашей системности нам по плечу вычеркнуть из программы «недосозревшие», чтобы заменить их на что-то более увлекательное. Так было с идеей просто поговорить. А где говорят по душам? На кухне. И теперь у нас есть проект «Кухня». Вместе со зрителями мы сидим за одним столом, готовим, а актеры произносят вполне кухонные монологи. Только они не бытовые — все они взяты из русской классики. Достоевский, Бредбери…

— В Новосибирске все больше рискованных постановок новой драмы, променад-спектаклей и других проектов на стыке журналистики, публицистики и кино. У вас будет?

— Я не люблю работать с современной драматургией. В той же «Кухне» у меня есть монолог из Вырыпаева. Но я его уже считаю классиком. Его и Угарова… Так вот, о рискованных проектах. Мы работаем с женской колонией № 9, в которой будет проходить конкурс красоты. Я буду брать интервью, что-то снимем на видео, фото, и хочу в конце апреля — начале мая выпустить спектакль на основе этих документов.

— Последнее, о чем хочу спросить — о брендинге. У нас «говорящие» названия театров. «Красный факел» — о революции в искусстве, о ведущем за собой огне высокой культуры. «Старый дом», споря с прежним статусом областного театра, говорит о высших ценностях классического искусства, от которого иногда остаются только стены, но в которое вкладывают новую «начинку». Театр «Глобус», больше уже не ассоциируемый с ТЮЗом, отсылает к Шекспиру, намекает на свою глобальность и открытость миру. О чем говорит название «Понедельник выходной»?

— Мы выбирали название дольше всего. Их в коротком списке было 43. Самое яркое — «Гвозди». Вычеркивали-вычеркивали. Вычеркнули все. Нам хотелось два слова. И почему-то остановились на «Понедельник выходной», хотя его как раз не было в списке. Это и правда старая театральная традиция. Мы работаем для вас в выходные, отдыхаем только в тяжелый день.

Ссылка на портал

Директория театра

03.03.2019

Театр начинается с директора. От него зависит не только заполняемость вешалок, но и системность, результативность творческого процесса. Юлия Чурилова, директор «Первого театра» — самого молодого государственного театра Новосибирска, рассказала в проекте Антона Веселова «Люди как книги» в Областной научной библиотеке о театральных стенах, творческом поиске и праве «первой ночи».

— Премьер Дмитрий Медведев, выступая на Совете Федерации, неожиданно поздравил вас и ваших коллег с Годом театра, напомнив, что театров у нас много, больше, чем в СССР. Прозвучало это почти призывом к оптимизации. Насколько тверды ваши позиции и что вы бы возразили Дмитрию Анатольевичу?

— За меня, в том числе и как в недавнем прошлом сотрудника Союза театральных деятелей, ответил председатель СТД РФ Александр Калягин. В своём письме он подчеркнул, что высказанная позиция «не соответствует ни фактическому положению вещей, ни целям провозглашённой в России государственной культурной политики». Мы, конечно, были расстроены этим заявлением, тем боле что приведённая статистика оказалась ошибочной. Сейчас около 600 государственных театров, а в советские годы их количество в 1990-ом году почти «дотянулось» до 750. Количество театров монотонно росло с 1975 года — тогда их было 570, а уже в 1980-ом — 604. При этом посещение театров снижалось, в 1980-ом — 120,1 млн человек, а в 1990-ом — 97,2млн человек.

Сегодня такой точной статистики никто привести не может, хотя, все театры сдают стопки документов о каждой премьере, все они собираются во всероссийском статистическом управлении. К счастью, опасной готовности сократить, оптимизировать ни один российский регион не выказал.

— Подсчёт количества театральных институций затруднён еще и потому, что творческие единицы крупных театров имеют обыкновение «отпочковываться», формально оставаясь в штате «материнской организации», в новые студии — как, например, Мастерская Крикливого и Панькова. С какого момента новоявленный театр стоит уже брать в расчёт как самоценную профессиональную культурную единицу?

— Думаю, с первой самостоятельной премьеры. Если собралась группа единомышленников — не взирая на статус их организации — рубикон пройден. К сожалению, такие истории свободных творческих объединений редко переходят в разряд постоянных или хотя бы периодических. Это, скорее, такая мерцающая жизнь:появились такие театры, как «Понедельник выходной», «Пилигримы», Мастерская Крикливого-Панькова, но уже нет «Асфальт-театра» и«Ангела Копусты». У нас нет ни местных грантов на искусство, ни других инструментов регулярной поддержки независимых объединений, а энтузиазм — конечный ресурс.

В 2008 году молодой Новосибирский театральный институт выпустил первых обладателей высшего театрального образования. «На улице» разом оказались четыре курса драматических актёров театра и кино. И Сергей Афанасьев, в то время ректор Театрального института, придумал, что с ними делать — он выступил инициатором создания студии.

— По сути, проект «Первого театра» как раз из этого списка. Выпускники сплотились вокруг своего мастера и довольно быстро обрели государственный статус.

— История «Первого театра» и правда стремительная, хоть и не такая линейная. На старте, в 2008 году, совпало много счастливых для театра обстоятельств. Молодой Новосибирский театральный институт выпустил первых обладателей высшего театрального образования. «На улице» разом оказались четыре курса драматических актёров театра и кино. И Сергей Афанасьев, в то время ректор Театрального института, придумал, что с ними делать — он выступил инициатором создания студии. Так что это не был один курс, воспитанный одним мастером. Это были разные и по возрасту, и по «происхождению», но невероятно талантливые актёрские кадры. Некоторые из них и сегодня работают в театрах города, кто-то уехал, кто-то находится в «свободном полете».

— На место художественного руководителя с самого начала был приглашён нынешний творческий лидер «Первого театра» Павел Южаков?

— Да, а амбициозное название «Первый театр» увязали с концепцией первородности и ротации. По замыслу Сергея Афанасьева, это первый театр молодого актёра, где он получает шанс набраться опыта, чтобы через некоторое время принять взвешенное решение о своем будущем.

— Почти одновременно с вашим назначением появилась информация о долгожданном новоселье театра в зале ДК «Строитель». Прошло больше года, а воз и ныне там.

— Театр — это не стены, это люди. Но сейчас нам и правда тяжело — театр десять лет кочует по разным площадкам. Мы тратим время на логистику, на передвижение и адаптацию декораций и технических решений, всё это отражается на качестве показа спектакля. Все наши сотрудники четверть рабочего времени просто сводят расписание. Хочется эффективнее расходовать ресурс. Нынешняя ситуация с ДК продолжается несколько лет. Вопрос как юридических решений, так и финансовых вливаний. Бесконечные переговоры, мы готовим всё новые пакеты документов. Нет ощущения тупика, просто решается вопрос не так быстро, как нам бы этого хотелось.

— Какая доля ответственности за рискованные новые театральные формы лежит на директоре?

— С юридической точки зрения — вся. Это вечная дискуссия, что важнее – творчество или отчеты/финансы. Творческие решения мы принимаем вместе с Павлом Южаковым. Павел преподаёт в Театральном институте, ему интересно привлекать новых студентов, экспериментировать, удивлять.Что касается «крестного отца» театра, Сергея Николаевича Афанасьева, он строго за нами наблюдает со стороны, его нечасто удаётся зазвать к нам на премьеры.

— Где граница театра? Все эти спектакли-променады и читки всё шире и шире раздвигают рамки репертуарного театра.

— Это долгий концептуальный разговор. Мы можем ссылаться на Ежи Гротовского или на Хайнера Геббельса — смотря, кто для нас более авторитетен. Есть спектакли без актеров, проекты без деления на публику и сцену, есть спектакли, поставленные для одного человека. Среди последних новосибирских экспериментов мне очень интересна вторая часть спектакля «Пыль», где не задействованы актеры, а зритель — активный участник действа.

— Это взгляд скорее худрука. А как же директорский скептицизм: «Театр без актеров? А кто пополнит нашу казну?».

— Как ни странно, вот эта понятная формула — здесь мы экспериментируем, а тут деньги зарабатываем на массовом прокате — не всегда работает. Комедия положений, мобильные декорации, топовые актеры, минимум реквизита — это же ещё не гарантия невероятного заработка для театра. Формула очевидна только на первый взгляд. Гарантии успеха никто не даст. Конечно, мы всегда знаем, какая наша постановка для широкого, какая для продвинутого зрителя, но…

— Как же вы принимаете решения в небольшом «Первом театре»? Творческие кадры голосуют за риск, им по душе сомнительный план, а директор их останавливает: «Постойте, вернитесь на землю, господа, это нам не по карману!»?

— В моём небольшом опыте директора государственного театра такого не было, мы всегда договариваемся. А если опираться на мой опыт работы в независимом театре — всегда сначала идея, потом деньги. Если сейчас никак — мы отложим идею, и, если верим в неё, найдем возможность её осуществить.

— Что нам предстоит открыть в «Первом театре» до конца сезона?

— Только что прошла премьера спектакля «Воин» — мы показали его на малой сцене театра «Глобус», в марте будем играть на малой сцене театра «Красный факел», а в апреле — в Доме актёра. Это история по современной пьесе драматурга Марии Огневой. Действие происходит в 1996 году, главному герою 12 лет. Это такой линейный нарратив, нам рассказывают историю мальчика в обстоятельствах смутного времени. Он взрослеет, сталкивает с испытаниями, с одноклассниками, с первой любовью… мальчик становится мужчиной. Как директор я никак не могу определить целевую аудиторию этого спектакля — я к нему подключаюсь и как мама, и как человек с опытом жизни в 90-е, для меня все коды работают. Но у нас есть и альтернативный взгляд на эту историю — благодаря дружественному классу, в котором учится исполнитель одной из ролей спектакля «Время ожидания истекло», двенадцатилетний Иван Тархов. Дети реагируют совершенно иначе, получается этакая театральная полифоничность.

Март мы отдыхаем от премьер, но 3 и 4 марта готовьтесь к Minifest’у Новой немецкой драмы. В воскресенье и понедельник в лекторий-баре «Поток» четыре сплотившихся для этого проекта театра («Первый театр», Лаборатория Крикливого-Панькова, «Старый дом» и «Глобус») представят четыре спектакля-эскиза по современным немецким пьесам, в Сибири они будут представлены впервые. Вход бесплатный, не пропустите. А в апреле готовим сразу две премьеры — это первый в Новосибирске спектакль-сторителлинг «Истории великих идей». Мы продолжаем знакомить Новосибирск с новыми жанрами, это будет сериал в формате сторителлинга о гениях науки и великих открытиях, о судьбах великих учёных и их идей. Каждую историю представляет актёр через своё видение этой личности и свой опыт, сейчас артисты примеряют на себя персонажей, от Галилея до Эйнштейна, хочется в увлекательной форме сделать такой просветительский проект. Режиссёр — Варвара Попова, выпускница курса Алексея Крикливого, а куратор постановки Никита Щетинин, Москва, «Театр. Doc». Второе событие апреля — российская премьера по книге современной норвежской писательницы Марии Парр «Тоня Глиммердал» — это совместный спектакль с «Культурным городом» в рамках проекта «Детки и предки», трогательная, но не сказочная история для семейного просмотра для детей. Постановок по этой замечательной книге в России ещё не было.

Интервью: Антон Веселов


Ссылка на портал



Дирижер Алим Шахмаметьев рассказывает о месте силы, мировых премьерах и своем желании донести мысль композитора не только музыкой, но и танцем

НЫНЕШНЯЯ неделя принесла городу немало любопытных встреч. Гостем проекта «Люди как книги с Антоном Веселовым» в Областной научной библиотеке стал Алим Шахмаметьев — один из самых обаятельных и популярных дирижеров Новосибирска. Он легок в общении и харизматичен на сцене. Энергичен в карьере и не испытывает страха перед белым цветом, что в сером городе особенно бросается в глаза. Неисчерпаемое чувство юмора, неисчисляемый багаж фактов, курьезов, причудливых экскурсов и баек. Редкое для представителя классической школы пристрастие к современной академической музыке и умение столь хитро выстраивать репертуар Камерного оркестра Новосибирской филармонии, которым он управляет, что предугадать траекторию очередного полета подведомственного ему коллектива почти невозможно.

— Для новосибирского слушателя вы не просто известный российский дирижер. Вы прежде всего — главный дирижер Филармонического камерного оркестра, который в прошлом году отметил свой юбилей.

— В прошлом сезоне мы отпраздновали 25-летие. Не все, что нам мечталось сделать, мы сделали, поэтому продолжаем отмечать юбилей в этом сезоне и кое-что оставим на следующий. Кроме того, мне отрадно фиксировать тот факт, что в апреле исполняется 11 лет с тех пор, как я работаю в Новосибирской филармонии. С одним из лучших камерных оркестров нашей страны, с оркестром, который заслужил высокое реноме и в Европе, и в тех странах мира, где мы лично не были, но стали известны благодаря медиа-ресурсам и интернету.

— Камерный оркестр — один из тех коллективов, который не боится мировых премьер и регулярно исполняет сочинения современных российских композиторов. Это ваша принципиальная позиция?

— Не хочу присвоить себе лавры Владимира Юровского, который номер один по части исполнения музыки современных композиторов у нас в стране, но я иду за ним недалеко в списке и очень этим горжусь. Наш оркестр дал дорогу в жизнь многим композиторам. Как утверждали мои учителя, ни один музыкальный организм не живет, если регулярно не исполняет музыку своего времени. Иначе это музей. Я всегда стараюсь играть мировые премьеры, потому что именно на таких концертах и все сидящие на сцене, и все сидящие в зале ощущают момент настоящего единения — момент рождения нового сочинения. Именно эти регулярные переживания и настраивают нашего слушателя на восприятие новой музыки. И это правильно: музыканты должны учиться играть новую музыку, а публика должна учиться ее воспринимать.

— Вы очень эмоционально дирижируете оркестром — мимика, жесты, движения, даже танец…

— Может быть, я переигрываю частенько. Но я объясню, для чего это делаю. Профессия, которую я представляю, здорово изменилась за последние сто лет. В XX веке были написаны произведения, которые потребовали от дирижеров нового уровня и совершенно иного мастерства. Изменилась техника, а вслед за ней и суть работы дирижера. Теперь он еще и проводник между волей композитора, которую сам как-то понял, музыкантами и слушателями. Моя задача в том числе и своими движениями помочь слушателю основательно погрузиться в сочинение и понять тот или иной музыкальный эпизод. Особенно я допускаю свои кривляния в малоизвестной музыке, где мысль автора донести сложнее. Поэтому меня и прозвали «танцующим дирижером». Не вижу в этом особых плюсов, но и отрицательного смысла не ищу. Вот мне говорят: «Ты иногда такие рожи строишь на концерте, так оголяешь себя! Это как-то не по-дирижерски». А я отвечаю: «Почему бы и нет. Вот если бы это привело к остановке оркестра, тогда было бы не по-дирижерски. А если это положительно повлияло на результат, то какая разница?»

— То есть в этом не заложено некоего маркетингового хода для привлечения аудитории?

— Во время концерта, особенно если сочинение играется в достаточно быстром темпе, не до этого. Нормальный дирижер погружается в музыку. Ему некогда думать о том, как встала его нога. Если же он успевает об этом подумать — значит, что-то не то или что-то не так.

— Для российской публики вы — Алим Шахмаметьев, для западной — Alim Shakh. Понятно, как образовался ваш псевдоним, объясните, с какой целью?

— Это произошло еще лет 19 назад. Умные люди в Америке мне как-то сказали, что с такой фамилией карьеру не сделаешь. Разве что в такси, где фамилию не читают — достаточно имени на табличке. «Давай-ка подсократим твою фамилию», — сказали мне. И я отнесся к этому совершенно спокойно. За мной это сокращение с детства тянулось, как говорится, кликуха. И, кстати, первым новую фамилию отметил покойный Мстислав Леопольдович Ростропович. Сказал: «Молодец, правильно придумал, а то хуже, чем у меня вообще». Хотя в принципе я сторонник старого забитого тезиса: не имя красит человека, а человек — имя. И доказательств тому масса. Человек должен сам создавать себе имя. Правда, отсюда вытекает еще один тезис: есть люди, у которых есть имя, а есть те, у которых только фамилия. Бывает и такое. На детях великих, как известно, природа отдыхает, на детях артистов она просто оттягивается, но известны и такие случаи, когда дети прославляют своих родителей. Пример на поверхности — Леопольд и Вольфганг Моцарты. Вот я говорю своей дочери: «Адриаша, ты должна на рояле что-то побольше сыграть, чем «Василек» одним пальцем, потому что ты — дочь музыкантов, и фамилию мою позорить нельзя. Давай учи «Собачий вальс» хотя бы». Пока не получается. Ленится. Дети ленивы. Мы все такими были — ничего не делали. Если бы не мои покойные профессора и не моя мама, дай бог ей здоровья, ничего бы не получилось. Смотрю на себя 25 лет назад и вспоминаю, как меня заставляли. Бегали, вылавливали меня из коридоров, как идиота.

— А к чему тянуло? Чем хотелось заниматься?

— Голодные 90-е. Что только в голову не приходило, особенно когда повеял воздух свободы и каждые три месяца менялись деньги и правительство.

— Неужели коммерция?

— Пытались в том числе. Начиная с 91-го года, как только официально развалился Советский Союз, нам вдалбливали американскую идеологию, что человек имеет ценности только в рублях. Все остальное уже не ценилось на тот момент, когда профессор получал зарплату ниже таксиста, который еще недавно его возил. И мы, тогда еще не окрепшие 17- , 18-летние, оказались в этой ситуации. Как сказал один из моих педагогов еще в 89-м году: «Это было начало конца». И во многом он оказался прав, если говорить по поводу жизни академического искусства «до» и «после». Я не люблю Сталина. Многие мои родственники были репрессированы, поэтому я обязан относить себя к числу несталинистов, как минимум. Но есть вещи, на которые нельзя закрывать глаза. Шостакович верил, что ту статью — «Сумбур вместо музыки» — написал лично Сталин, и это делает Сталину честь. При том при всем, что он был такой, какой был, в этом деле он понимал. Именно благодаря его личной инициативе мы имеем сегодня советское музыкальное искусство, балет, оперу. И та самая бронированная ложа в Большом театре, была не ради галочки и политических амбиций. Он с интересом смотрел балеты, слушал оперы. Он разбирался. Может быть, он был последним руководителем, который в этом понимал. И про Екатерину Алексеевну Фурцеву — она была выдающимся министром культуры. Особенно учитывая тот факт, что никакого отношения к культуре не имела. Да, были перегибы, но и хорошее тоже было. Фестиваль молодежи и студентов. Первый международный кинофестиваль. Все певцы, которые составляют славу советского оперного искусства — Анджапаридзе, Атлантов, Образцова, Соткилава, — они же все попали в Ла Скала благодаря личной инициативе министра Фурцевой. На тот момент финансово, политически и ментально это было немыслимо. Не открою вам никакой тайны, что академическое искусство расцветает в период тоталитаризма.

— Страшное утверждение.

— Другое дело, что мы ни в коем случае не должны подменивать причинно-следственные связи. Для подъема отечественного искусства вовсе не обязательно возрождать тоталитаризм. Но взаимосвязь искусства и политической системы существует. В век коммерции, необходимости вложения и отдачи, искусство нормально не живет. Мы все знаем, что бог всем дает поровну. Кому-то дает детей, кому-то — деньги. Подчас это не одни и те же люди. А сейчас, чтобы выучить талантливого ребенка, ты должен иметь деньги. Слава богу, не все так фатально в нашей стране. Слава богу, нашлись механизмы, которые в том виде, в котором сейчас они есть, сохранили наше музыкальное образование. Но надо отдать должное Советскому Союзу, нет оснований пока полагать, что мы вернемся к этому уровню. Изменилась жизнь, изменилась ситуация. Теперь музыкальные специальности делятся на востребованные и невостребованные.

— И какие же теперь в фаворе?

— Есть, так скажем, бизнес-специальности — вокалисты и дирижеры. Родители вкладывают деньги, учат, возят на мастер-классы и рассчитывают на то, что дети начнут получать приличные гонорары и возместят затраты. Но если ты вырос в далекой от музыки семье, которая к тому же имеет средний достаток, то шансов стать нормальным дирижером сейчас очень мало. Вот раз в полгода я провожу известный международный мастер-класс в Моравской филармонии. Он недешево стоит — больше двух тысяч евро за пять дней, в течение которых ты имеешь практику с профессиональным оркестром под надзором педагога. И это не считая перелета, жилья, еды. У кого из российских студентов есть такие деньги? Немыслимый расход. Кто себе это может позволить? Богатые люди. И тут вспоминаем наш предыдущий тезис. Как сказал скрипач Сергей Стадлер: «В наше время человек талантливый и человек известный — это не одно и то же». Счастье и везение не всегда идут рядом. Не всегда человек счастливый умирает везучим. И это правильно. Хуже, когда наоборот.

— Но вы, если посмотреть на вашу биографию, кажетесь и везучим, и счастливым человеком одновременно.

— Я счастлив. Хочешь быть счастливым — будь им. Другой формулы не существует. В этом я глубоко убежден. Что касается везения — везло, но, может быть, не так, как могло и хотелось. Но все-таки я считаю, что тотального везения быть не должно. Это неправильный путь. Счастье — это когда ты его заработал, выстрадал. Я не могу сказать, что я все выстрадал, но я всегда старался добиваться всего сам и никогда не чурался этого пути. И продолжаю этими тезисами и дальше измерять свои шаги. То, что ты в жизни заработал, — это твое. То, в чем тебе повезло, не твое. Завтра уйдет, и ты не имеешь права востребовать его назад. Это немецкая мудрость.

— Ваша рабочая карта говорит о том, что вы — человек мира. Бесконечно путешествуя, чувствуете себя везде своим?

— Невозможно везде быть своим — это раз. Всем одновременно не угодишь — это два. И не надо. Угодники, в смысле угождающие люди — это везучие люди, везунчики. Это к нашему музыкальному делу вообще не имеет никакого отношения. Вот современники писали, что Моцарт — везунчик. Ничего себе везунчик! А кто-то завидовал Гайдну — как он хорошо устроился. Между тем даже его жена не признавала его таланта. Вырывала из его партитур листы, заворачивала в них торты, и только на концерте он вдруг обнаруживал, что чего-то не хватает. И даже Гендель, который, в отличие от вышеназванных фамилий, жил более основательно и не испытывал нужды, не был национально идентифицирован. Хорошо это или плохо? Для его времени — плохо. Для нашего — спорный момент. Мой друг и коллега композитор Антон Танонов правильно говорит: «Проблема современных композиторов сегодня часто заключается в том, что их невозможно геолокационно идентифицировать». Настолько все унифицировалось в плохом смысле этого слова. Все это следы глобализации в искусстве. Все стало глобализационным мейнстримом, когда почвенническую основу стало невозможно узнать. Вспомним Глинку, который говорил: «Музыку сочиняет народ, а мы — художники — только ее аранжируем». Это перегиб в другую сторону, но, тем не менее, Глинка прав. Любой композитор прежде всего черпает основу своего творчества в прошлом своего народа. Современных композиторов невозможно идентифицировать, и мы в своей практике стараемся с этим бороться.

— А есть ли у вас как у дирижера место силы? Где дирижируется лучше?

— Все равно! Там лучше, где с музыкантами возникает консенсус и есть хороший зал. Я не сторонник искать эзотерическую силу мест. Место силы — это совсем другое. Я вот люблю посещать старорусские монастыри. Для меня они и есть место силы. Я там, разумеется, не дирижирую, но обретаю силы для своего творчества, для своих новых идей. Это то, о чем говорит Пушкин: любовь к отеческим гробам. Обращаясь к своей истории, к памятникам древности, мы обретаем опосредованную связь с нашими предками, что нам сегодня остро необходимо. Это и есть преемственность поколений. И музыка нам это тоже дает. Это единственное искусство, которое может нас переместить во времени. Как и в аллегорической форме, так и в буквальном смысле слова. Если вы меня сейчас спросите, чем дирижирует дирижер, то я отвечу: «Дирижер дирижирует временем». Исполнитель тоже оперирует со временем, но именно дирижер наиболее остро его ощущает. И если он управляет временем грамотно, если ему в какой-то момент повезло, то слушатель понимает, что вместе с ним он перемещается в другую эпоху. Так мы отрываемся от земли. За этим и ходим в филармонию, в то единственное место на земле, где можно себе это позволить.

Юлия ЩЕТКОВА, «Новая Сибирь»

Фото Антона ВЕСЕЛОВА




Ссылка на портал


Дирижер Алим Шахмаметьев рассказывает о месте силы, мировых премьерах и своем желании донести мысль композитора не только музыкой, но и танцем

НЫНЕШНЯЯ неделя принесла городу немало любопытных встреч. Гостем проекта «Люди как книги с Антоном Веселовым» в Областной научной библиотеке стал Алим Шахмаметьев — один из самых обаятельных и популярных дирижеров Новосибирска. Он легок в общении и харизматичен на сцене. Энергичен в карьере и не испытывает страха перед белым цветом, что в сером городе особенно бросается в глаза. Неисчерпаемое чувство юмора, неисчисляемый багаж фактов, курьезов, причудливых экскурсов и баек. Редкое для представителя классической школы пристрастие к современной академической музыке и умение столь хитро выстраивать репертуар Камерного оркестра Новосибирской филармонии, которым он управляет, что предугадать траекторию очередного полета подведомственного ему коллектива почти невозможно.

— Для новосибирского слушателя вы не просто известный российский дирижер. Вы прежде всего — главный дирижер Филармонического камерного оркестра, который в прошлом году отметил свой юбилей.

— В прошлом сезоне мы отпраздновали 25-летие. Не все, что нам мечталось сделать, мы сделали, поэтому продолжаем отмечать юбилей в этом сезоне и кое-что оставим на следующий. Кроме того, мне отрадно фиксировать тот факт, что в апреле исполняется 11 лет с тех пор, как я работаю в Новосибирской филармонии. С одним из лучших камерных оркестров нашей страны, с оркестром, который заслужил высокое реноме и в Европе, и в тех странах мира, где мы лично не были, но стали известны благодаря медиа-ресурсам и интернету.

— Камерный оркестр — один из тех коллективов, который не боится мировых премьер и регулярно исполняет сочинения современных российских композиторов. Это ваша принципиальная позиция?

— Не хочу присвоить себе лавры Владимира Юровского, который номер один по части исполнения музыки современных композиторов у нас в стране, но я иду за ним недалеко в списке и очень этим горжусь. Наш оркестр дал дорогу в жизнь многим композиторам. Как утверждали мои учителя, ни один музыкальный организм не живет, если регулярно не исполняет музыку своего времени. Иначе это музей. Я всегда стараюсь играть мировые премьеры, потому что именно на таких концертах и все сидящие на сцене, и все сидящие в зале ощущают момент настоящего единения — момент рождения нового сочинения. Именно эти регулярные переживания и настраивают нашего слушателя на восприятие новой музыки. И это правильно: музыканты должны учиться играть новую музыку, а публика должна учиться ее воспринимать.

— Вы очень эмоционально дирижируете оркестром — мимика, жесты, движения, даже танец…

— Может быть, я переигрываю частенько. Но я объясню, для чего это делаю. Профессия, которую я представляю, здорово изменилась за последние сто лет. В XX веке были написаны произведения, которые потребовали от дирижеров нового уровня и совершенно иного мастерства. Изменилась техника, а вслед за ней и суть работы дирижера. Теперь он еще и проводник между волей композитора, которую сам как-то понял, музыкантами и слушателями. Моя задача в том числе и своими движениями помочь слушателю основательно погрузиться в сочинение и понять тот или иной музыкальный эпизод. Особенно я допускаю свои кривляния в малоизвестной музыке, где мысль автора донести сложнее. Поэтому меня и прозвали «танцующим дирижером». Не вижу в этом особых плюсов, но и отрицательного смысла не ищу. Вот мне говорят: «Ты иногда такие рожи строишь на концерте, так оголяешь себя! Это как-то не по-дирижерски». А я отвечаю: «Почему бы и нет. Вот если бы это привело к остановке оркестра, тогда было бы не по-дирижерски. А если это положительно повлияло на результат, то какая разница?»

— То есть в этом не заложено некоего маркетингового хода для привлечения аудитории?

— Во время концерта, особенно если сочинение играется в достаточно быстром темпе, не до этого. Нормальный дирижер погружается в музыку. Ему некогда думать о том, как встала его нога. Если же он успевает об этом подумать — значит, что-то не то или что-то не так.

— Для российской публики вы — Алим Шахмаметьев, для западной — Alim Shakh. Понятно, как образовался ваш псевдоним, объясните, с какой целью?

— Это произошло еще лет 19 назад. Умные люди в Америке мне как-то сказали, что с такой фамилией карьеру не сделаешь. Разве что в такси, где фамилию не читают — достаточно имени на табличке. «Давай-ка подсократим твою фамилию», — сказали мне. И я отнесся к этому совершенно спокойно. За мной это сокращение с детства тянулось, как говорится, кликуха. И, кстати, первым новую фамилию отметил покойный Мстислав Леопольдович Ростропович. Сказал: «Молодец, правильно придумал, а то хуже, чем у меня вообще». Хотя в принципе я сторонник старого забитого тезиса: не имя красит человека, а человек — имя. И доказательств тому масса. Человек должен сам создавать себе имя. Правда, отсюда вытекает еще один тезис: есть люди, у которых есть имя, а есть те, у которых только фамилия. Бывает и такое. На детях великих, как известно, природа отдыхает, на детях артистов она просто оттягивается, но известны и такие случаи, когда дети прославляют своих родителей. Пример на поверхности — Леопольд и Вольфганг Моцарты. Вот я говорю своей дочери: «Адриаша, ты должна на рояле что-то побольше сыграть, чем «Василек» одним пальцем, потому что ты — дочь музыкантов, и фамилию мою позорить нельзя. Давай учи «Собачий вальс» хотя бы». Пока не получается. Ленится. Дети ленивы. Мы все такими были — ничего не делали. Если бы не мои покойные профессора и не моя мама, дай бог ей здоровья, ничего бы не получилось. Смотрю на себя 25 лет назад и вспоминаю, как меня заставляли. Бегали, вылавливали меня из коридоров, как идиота.

— А к чему тянуло? Чем хотелось заниматься?

— Голодные 90-е. Что только в голову не приходило, особенно когда повеял воздух свободы и каждые три месяца менялись деньги и правительство.

— Неужели коммерция?

— Пытались в том числе. Начиная с 91-го года, как только официально развалился Советский Союз, нам вдалбливали американскую идеологию, что человек имеет ценности только в рублях. Все остальное уже не ценилось на тот момент, когда профессор получал зарплату ниже таксиста, который еще недавно его возил. И мы, тогда еще не окрепшие 17- , 18-летние, оказались в этой ситуации. Как сказал один из моих педагогов еще в 89-м году: «Это было начало конца». И во многом он оказался прав, если говорить по поводу жизни академического искусства «до» и «после». Я не люблю Сталина. Многие мои родственники были репрессированы, поэтому я обязан относить себя к числу несталинистов, как минимум. Но есть вещи, на которые нельзя закрывать глаза. Шостакович верил, что ту статью — «Сумбур вместо музыки» — написал лично Сталин, и это делает Сталину честь. При том при всем, что он был такой, какой был, в этом деле он понимал. Именно благодаря его личной инициативе мы имеем сегодня советское музыкальное искусство, балет, оперу. И та самая бронированная ложа в Большом театре, была не ради галочки и политических амбиций. Он с интересом смотрел балеты, слушал оперы. Он разбирался. Может быть, он был последним руководителем, который в этом понимал. И про Екатерину Алексеевну Фурцеву — она была выдающимся министром культуры. Особенно учитывая тот факт, что никакого отношения к культуре не имела. Да, были перегибы, но и хорошее тоже было. Фестиваль молодежи и студентов. Первый международный кинофестиваль. Все певцы, которые составляют славу советского оперного искусства — Анджапаридзе, Атлантов, Образцова, Соткилава, — они же все попали в Ла Скала благодаря личной инициативе министра Фурцевой. На тот момент финансово, политически и ментально это было немыслимо. Не открою вам никакой тайны, что академическое искусство расцветает в период тоталитаризма.

— Страшное утверждение.

— Другое дело, что мы ни в коем случае не должны подменивать причинно-следственные связи. Для подъема отечественного искусства вовсе не обязательно возрождать тоталитаризм. Но взаимосвязь искусства и политической системы существует. В век коммерции, необходимости вложения и отдачи, искусство нормально не живет. Мы все знаем, что бог всем дает поровну. Кому-то дает детей, кому-то — деньги. Подчас это не одни и те же люди. А сейчас, чтобы выучить талантливого ребенка, ты должен иметь деньги. Слава богу, не все так фатально в нашей стране. Слава богу, нашлись механизмы, которые в том виде, в котором сейчас они есть, сохранили наше музыкальное образование. Но надо отдать должное Советскому Союзу, нет оснований пока полагать, что мы вернемся к этому уровню. Изменилась жизнь, изменилась ситуация. Теперь музыкальные специальности делятся на востребованные и невостребованные.

— И какие же теперь в фаворе?

— Есть, так скажем, бизнес-специальности — вокалисты и дирижеры. Родители вкладывают деньги, учат, возят на мастер-классы и рассчитывают на то, что дети начнут получать приличные гонорары и возместят затраты. Но если ты вырос в далекой от музыки семье, которая к тому же имеет средний достаток, то шансов стать нормальным дирижером сейчас очень мало. Вот раз в полгода я провожу известный международный мастер-класс в Моравской филармонии. Он недешево стоит — больше двух тысяч евро за пять дней, в течение которых ты имеешь практику с профессиональным оркестром под надзором педагога. И это не считая перелета, жилья, еды. У кого из российских студентов есть такие деньги? Немыслимый расход. Кто себе это может позволить? Богатые люди. И тут вспоминаем наш предыдущий тезис. Как сказал скрипач Сергей Стадлер: «В наше время человек талантливый и человек известный — это не одно и то же». Счастье и везение не всегда идут рядом. Не всегда человек счастливый умирает везучим. И это правильно. Хуже, когда наоборот.

— Но вы, если посмотреть на вашу биографию, кажетесь и везучим, и счастливым человеком одновременно.

— Я счастлив. Хочешь быть счастливым — будь им. Другой формулы не существует. В этом я глубоко убежден. Что касается везения — везло, но, может быть, не так, как могло и хотелось. Но все-таки я считаю, что тотального везения быть не должно. Это неправильный путь. Счастье — это когда ты его заработал, выстрадал. Я не могу сказать, что я все выстрадал, но я всегда старался добиваться всего сам и никогда не чурался этого пути. И продолжаю этими тезисами и дальше измерять свои шаги. То, что ты в жизни заработал, — это твое. То, в чем тебе повезло, не твое. Завтра уйдет, и ты не имеешь права востребовать его назад. Это немецкая мудрость.

— Ваша рабочая карта говорит о том, что вы — человек мира. Бесконечно путешествуя, чувствуете себя везде своим?

— Невозможно везде быть своим — это раз. Всем одновременно не угодишь — это два. И не надо. Угодники, в смысле угождающие люди — это везучие люди, везунчики. Это к нашему музыкальному делу вообще не имеет никакого отношения. Вот современники писали, что Моцарт — везунчик. Ничего себе везунчик! А кто-то завидовал Гайдну — как он хорошо устроился. Между тем даже его жена не признавала его таланта. Вырывала из его партитур листы, заворачивала в них торты, и только на концерте он вдруг обнаруживал, что чего-то не хватает. И даже Гендель, который, в отличие от вышеназванных фамилий, жил более основательно и не испытывал нужды, не был национально идентифицирован. Хорошо это или плохо? Для его времени — плохо. Для нашего — спорный момент. Мой друг и коллега композитор Антон Танонов правильно говорит: «Проблема современных композиторов сегодня часто заключается в том, что их невозможно геолокационно идентифицировать». Настолько все унифицировалось в плохом смысле этого слова. Все это следы глобализации в искусстве. Все стало глобализационным мейнстримом, когда почвенническую основу стало невозможно узнать. Вспомним Глинку, который говорил: «Музыку сочиняет народ, а мы — художники — только ее аранжируем». Это перегиб в другую сторону, но, тем не менее, Глинка прав. Любой композитор прежде всего черпает основу своего творчества в прошлом своего народа. Современных композиторов невозможно идентифицировать, и мы в своей практике стараемся с этим бороться.

— А есть ли у вас как у дирижера место силы? Где дирижируется лучше?

— Все равно! Там лучше, где с музыкантами возникает консенсус и есть хороший зал. Я не сторонник искать эзотерическую силу мест. Место силы — это совсем другое. Я вот люблю посещать старорусские монастыри. Для меня они и есть место силы. Я там, разумеется, не дирижирую, но обретаю силы для своего творчества, для своих новых идей. Это то, о чем говорит Пушкин: любовь к отеческим гробам. Обращаясь к своей истории, к памятникам древности, мы обретаем опосредованную связь с нашими предками, что нам сегодня остро необходимо. Это и есть преемственность поколений. И музыка нам это тоже дает. Это единственное искусство, которое может нас переместить во времени. Как и в аллегорической форме, так и в буквальном смысле слова. Если вы меня сейчас спросите, чем дирижирует дирижер, то я отвечу: «Дирижер дирижирует временем». Исполнитель тоже оперирует со временем, но именно дирижер наиболее остро его ощущает. И если он управляет временем грамотно, если ему в какой-то момент повезло, то слушатель понимает, что вместе с ним он перемещается в другую эпоху. Так мы отрываемся от земли. За этим и ходим в филармонию, в то единственное место на земле, где можно себе это позволить.



Ссылка на портал

Шах, которому подвластно время

Герой пятьдесят пятой встречи проекта «Люди как книги» Алим Шахмаметьев — роман. Это помимо его основного профиля. Он художественный руководитель и главный дирижёр Камерного оркестра Новосибирской филармонии и увлекательная многостраничная книга об истории и искусстве. Его «страницы» пестрят цитатами великих. Кавычками хочется объять и собственные его слова — чтобы унести со встречи домой.

— Ваше артистическое имя по ту сторону границы звучит кратко, но масштабно. Как вышло, что вы не только сократили сложную фамилию, но еще и даровали себе титул?

— Так получилось. Умные люди, с которыми свела судьба в Калифорнии 19 лет назад, убедили, что с таким количеством букв в фамилии можно делать карьеру таксиста, но не артиста. На афише, да ещё латиницей «Шахмаметьев» и правда смотрелось длинно и непонятно. Великий Ростропович отреагировал на «Alim Shakh» одним из первых: «Старичок, ну наконец-то ты понял, что твоя фамилия должна быть короче, чем у меня!» Тут уместно вспомнить историю об их с Галиной Павловной бракосочетании. Пришли они в ЗАГС, регистраторша читает документы: «Вишневская, Ростро… Ростра… Растрпт… Простите, мужчина, а вы не хотели бы взять фамилию Вишневский?».

Я сторонник старого забитого тезиса, что не имя красит человека, а человек — имя. И доказательств тому масса — тот же Ростропович или Гергиев. Я помню, еще в 90-е годы коверкали: «ГергИев… Георгиев»… А сегодня, если и найдётся человек, который не знает, как правильно произносится эта фамилия, и ошибется — на него весь мир посмотрит с укором.

— Ваша дочь продолжит ваше дело?

— Я говорю ей: «Адриана, ты должна уметь играть на рояле что-то большее, чем «Василёк» одним пальцем — ты дочь музыкантов, наши фамилии позорить нельзя». Смеюсь, конечно: «Давай, сиди учи «Собачий вальс» хотя бы». Пока промахивается. Детям свойственно лениться. А что — разве мы сами не были такими? Спасибо моим покойным профессорам. Если бы не они, я бы вряд ли хоть кем-нибудь стал. Низкий поклон, прежде всего моей маме, ну а потом — моим учителям.

— А куда тянуло? Чем занимались?

— Ну что такое романтически голодные 90-е… Чем мы только ни занимались, что только в голову ни приходило. В том числе и коммерцией, конечно.

— На ваш взгляд, связь с «музыкальным богом» зависит от географической точки пребывания? В каком-то городе, может, мощнее сигнал и легче творить?

— Невозможно быть везде своим. И не стоит всем угождать — не получится ведь. «Угождающие» к нашему музыкальному делу имеют подчас весьма посредственное отношение. Мой большой друг и коллега композитор Антон Танонов как-то сказал: «Серьёзная проблема современных композиторов состоит в том, что невозможно идентифицировать их композиторскую «геолокацию». Приходишь в концертный зал и слушаешь китайского композитора, потом монгольского, потом американского, потом российского. И по их музыке невозможно понять, кто из Китая, а кто из США. Настолько всё унифицировалось. Это следы глобализации в искусстве. Всё подвержено течениям, кругом мейнстрим. И почвенническую основу композитора подчас невозможно распознать». Вспомним Глинку, он говорил: «Сочиняет музыку народ, а мы, художники, только её аранжируем». Это, может, перегиб был в другую сторону, но всё же Глинка прав. Любой композитор, прежде всего, черпает вдохновение в своём времени и народе. И в своём национальном прошлом. Или привозит впечатления из-за границы: тот же Глинка с его «Арагонской хотой» или Римский-Корсаков с «Испанским каприччио». Или Чайковский с «Итальянским каприччио». Мы с первых тактов чувствуем «итальянские» интонации — но глазами Чайковского, чьё творчество основано на русских национальных традициях. У сегодняшних композиторов это определить сложнее, часто — невозможно. И мы в своей дирижёрской практике стараемся бороться с такой глобализацией.

Плиний Старший сказал: «Каждому своё». Господь всем даёт поровну. Нет земли, забытой Богом, я в это не верю. К этому же можно вспомнить ещё одну максиму: «Где родился — там и пригодился». Но я — не композитор. Отличие дирижёра от композитора в том, что композитор — творец музыкальной идеи, а дирижёр — лишь её проводник.

— Дирижёр вообще глубоко зависимое лицо. Он зависит от композитора и оркестра, от зала и директора, и не может существовать без всех названных и без публики.

— Все зависимые. И композиторы тоже, последние 500 лет точно. А дирижируется лучше там, где хорошие музыканты, где прекрасный во всех отношениях концертный зал. У рояля есть крышка, под крышкой дека — это его «акустическое поле», струна скрипки колеблется и передает колебания деке. А у оркестра акустическое поле — это зал, где он играет. Приезжаешь в Brucknerhaus Linz — он огромный, но звучит замечательно. В «Мариинке-3» появляешься — потрясающе звучит. И моделируется ещё, «подкрутить» для оперы или для инструментального концерта. Где зал географически затерян? — да мне всё равно: в Петербурге или в Питтсбурге.

— Место силы!

— Место силы — это другое. Я вот, например, люблю посещать старые русские монастыри. Там я обретаю силу для своего творчества, черпаю музыкальные идеи. Это то, о чём говорил Пушкин: «любовь к отеческим гробам». Обращаясь к истории, к памятникам древности, мы устанавливаем связь с предками. И музыка соединяет. Это единственное искусство, которое может нас перенести во времени. Как в аллегорической форме: играем музыку XVII века, и представляем себя жителями той эпохи, так и в буквальном смысле. Мы подходим к самому главному вопросу: чем дирижирует дирижёр. Так вот, он дирижирует временем. Любой исполнитель апеллирует ко времени, но дирижёр это ощущает наиболее остро. И если дирижёр управляет временем грамотно — слушатель путешествует во времени вместе с ним. Вот подчас слушаем симфонию: 40 минут промелькнуло — никто и не заметил. А иногда небольшая пятиминутная пьеса звучит как сорокаминутная симфония — да ещё потом полночи в голове сидит. Ход времени преломляется. Теория относительности, так сказать.

— Управление временем — совместная заслуга дирижёра и его оркестра. У камерного оркестра до вас времена складывались драматично. Когда и как вы «спелись»?

— Исторически так сложилось, что оркестранты и дирижёры — антагонисты. Между ними в прямом и переносном смысле существует классовая вражда. В любом случае дирижёр — это некий индивид, подавляющий волю оркестрантов, диктующий свою. Меня спрашивают: «А вы можете не диктовать?» Могу — но зачем я тогда нужен? Чтобы вместе вступили? Это сегодня по силам сделать и без меня. Современный оркестр прекрасно сыграет ритмично — для этого дирижёр уже не требуется. Дирижёр нужен как раз для того, чтобы он диктовал своё видение. По мнению некоторых оркестрантов, может, неверное. Но это опять к вопросу, что всем не угодишь — и не надо. Не всегда бывает, что дирижёр оказался во всём прав. Но даже если он неправ, но все музыканты оркестра выполнили его волю со всей страстью — музыка звучит более убедительно, чем если бы оркестранты поспорили и каждый сыграл так, как его научили или как ему «точно известно». Потому что оркестр — это собрание играющих людей, в единицу времени исполняющих идентичную задачу. Есть некая смысловая эмоциональная идея. Дирижёр не отвечает на вопросы «Кто?» и «Что?». На вопрос «Кто?» уже ответил директор филармонии, приняв на работу музыкантов. На вопрос «Что?» ответил композитор — его ноты уже на пюпитрах. В партитуре прописаны ноты, динамика, темп. Дирижёр отвечает на вопрос «Какой» и главное — «Как»! Форте — это насколько громко? Adagio — это насколько медленно? А акценты какие?! И тут такое поле для субъективизма, что без дирижёра уже не обойтись.

Теперь от общего к частному. У нашего камерного оркестра история вовсе не драматичная — но интересная судьба. Нам больше двадцати пяти лет и за это время действительно сменилось несколько дирижёров. Марк Евгеньевич Абрамов начинал с оркестром ещё в консерватории. Михаил Исаакович Турич возглавил его в филармонии, на этот период выпало становление, первые абонементы, наполнение залов, гастроли. Пришло время и музыкантам захотелось чего-то нового. И согласитесь: было бы куда хуже, если бы им никогда ничего не хотелось. Творческие люди всегда находятся в исканиях. Оркестр — не безликая субстанция, а собрание высоколатантливых творческих индивидуумов.

Но всё же оркестр обезличен, обиходно он ассоциируется с той или иной фамилией дирижёра. За всё отвечает дирижёр — его имя значится в афише. Бывает он и ни при чём — но «при нём случилось». Поэтому он будет виноват. И в какой-то момент оркестранты решили, что с Туричем им дальше не по пути. Пришел Александр Иванович Полищук. Турич — замечательный музыкант, достигший невероятных высот как скрипач. В отношении дирижирования, может, он и не был эталоном.

Хотя в прошлом сезоне — на 25-летии оркестра — мы его пригласили в программу, и я впервые услышал и увидел его работу «вживую». Его дирижирование было очень музыкально и эмоционально. Мне очень понравился тогда концерт Нино Рота. Полищук же именно дирижёр, техничный — тоже Мусинский ученик, как и Кац, и ваш покорный слуга. У него свой харизматичный творческий стиль, но и свои недостатки. Возможно, иногда его дирижёрское искусство становилось самодостаточным и не всегда отражало чаяния музыкантов. Не хочу никого критиковать — так критикуют и меня. И у нас с коллективом не всегда всё было гладко — тем не менее, среди дирижёров Камерного оркестра я — долгожитель. Возникающие противоречия мы стараемся решать. Мы уже слишком хорошо знаем друг друга и умеем сохранять истинные ценности, дорожить ими. Но я всегда говорю: ротация дирижёров нужна, и я вряд ли буду возглавлять Филармоническиий камерный оркестр вечно. Пока что жизнь складывается так, что мы вместе — значит мы в той стадии, которую можно назвать «переправой». А коней на переправе не меняют.

Текст и фото: Антон Веселов

Ссылка на портал

АНДЕГРАУНД ПОД ЗЕМЛЕЙ, ИЛИ КАК ЗАРОЖДАЛАСЬ КЛУБНАЯ КУЛЬТУРА

Ночные клубы, диджеи-виджеи, дискотеки, кислотные вечеринки — еще совсем недавно, каких-то лет 20 назад всего этого не было и в помине. Как создавались первые в России клубы, почему местные бросались в организаторов этнофестиваля бутылками и куда делись картонные декорации с мероприятий — рассказал Алексей Казаринов (автор главного фото Валентин Копалов) на встрече в рамках проекта Антона Веселова «Люди как книги».



Мария Лисица
Интервьюер (М.Л.)

Красные стены лабиринта в бомбоубежище

На самом деле, с «восьмерками» (Клуб «888». — М.Л.) была простая ситуация. В нашей с художником Федей Сухих мастерской в 1994 году была территория творческих исканий: разложены разные поделки, мы устраивали перфомансы, приходили люди, между высокими порывами и стаканами возникали интересные идеи. Эти посиделки показали мне, что творческие люди вообще могут быть компетентны в любых областях и сложно в их деятельности провести четкую линию: ты — художник, ты — писатель, а ты — музыкант. Со временем мы решили создать клуб, который нельзя было классифицировать в каком бы то ни было стиле и направлении. Днем могли проходить выставки, а вечером поэты читали стихи и тут же писали на салфетках новые. Аналогов нашему проекту не было, единственное, я часто ездил за границу, где имел удовольствие наблюдать, как там организовывают подобные встречи, и мы старались сделать один в один.

Несмотря на весь творческий порыв, нас, маленьких мальчиков, быстро окунули в глубину бизнеса арендной платой за помещение, электричество, уборку, охрану. Поэтому пришлось поставить кассу, чтобы хоть как-то зарабатывать. Постарались художественно оформить помещение декорациями из выброшенных музыкантами гитар, рояля, скрипки, соорудили барную стойку, сделали мебель.

Как ни странно, у нас не было четкого бизнес-плана, делали все интуитивно — как большинство творческих людей, но вложенные деньги окупились уже через три месяца.

Ночной клуб «888» был открыт в бывшем бомбоубежище на территории общежития Новосибирского государственного технического университета. Стены были выкрашены в красно-коричневый цвет, а сами помещения напоминали систему лабиринта. Пользовался популярностью среди новосибирской интеллигенции: журналистов, художников, музыкантов. Закрылся в 2008 году по причине запрета на продажу алкоголя вблизи учебных заведений.

Не знаю другого такого проекта, который так быстро смог бы приносить доход. Как я уже понял потом, мы стали первыми за Уралом в те годы, кто вообще открыл ночной клуб. 

Был еще «Мэдисон», но я бы назвал его больше дискотекой. Некоторое время арт-директором проектов в «восьмерках» был Саша Медведев, более известный как Шура.

В чем был секрет успешности «888»? У меня была хитрость, которую, возможно, на тот момент не все поняли — я привлекал на людей, а не на содержание. Не хочу умолить ценности содержания, но для успеха всегда должно быть 50 на 50. Поэтому в «восьмерках» я вычленил для себя несколько тусовочных направлений: байкеры, художники, музыканты различных стилей, и разбил для них неделю по дням посещения. Для каждого из направлений приглашал лидеров мнения, закрывая глаза на то, что они не платили за вход и пили бесплатно пиво. Приглашенные так присасывались, что уже не могли оторваться и становились завсегдатаями заведения. На ключевые фигуры с привилегиями автоматом подтягивалась вся остальная тусовка. А на них уже приходили другие — и так клуб всегда был наполненным. Уже позже я читал истории о развитии клубного движения, где применялась именно эта технология, которую я применил интуитивно.

«Мэдисон» — ночной клуб, открытый в 1994 году в Новосибирске. Именно в этом клубе зародилась традиция выдавать на барной стойке девушкам коктейль за снятый бюстгальтер. В 2005 году не был убит один из учредителей клуба — Алексей Белоусов. Его застрелили во время пробежки в Заельцовском бору.

В числе первых

Вскоре после открытия «восьмерок» появилось понятие рейв-культуры, к нам приходили и просили подобных вещей. «Кислота» стала целым направлением в музыке, моде, одежде, искусстве. Чтобы не смешивать рейв и андеграунд из «888», мы открыли кислотный клуб «Маршал».

«Черная вдова» тоже была в числе первых — первых открывшихся галерей современного искусства в Новосибирске. В это же время заработала галерея Анны Терешковой «Старый город», но ее можно было классифицировать, скорее, как галерею актуального искусства.

Арт-директором «Черной вдовы» одно время был Костя Гайдай — известный дизайнер шляпок. У нас появились первые перфомансы с первым использованием видео-арта, выставки и выступления людей, известных по другим областям. Это сейчас видео-арт используется в половине спектаклей, но тогда это было абстрактным искусством. Спектакли ставились молодыми ребятами из театра «Красный факел» в иной интерпретации, например, «Дорогая, я не слышал, что ты говоришь, когда в ванне идет душ».

Анна Терешкова — основательница галереи современного искусства «Старый город» (2001). Галерея стала считаться статусным местом, где общаются чиновники, бизнес-элита. Терешкова также является организатором скандально известной выставки авангардного искусства «Родина», а ныне начальником департамента культуры, спорта и молодежной политики мэрии города Новосибирска. 








Как «Культбросок на Восток» стал причиной Канского видеофестиваля

Самое яркое воспоминание из 2000-х осталось от крупного и известного на тот момент проекта «Культбросок на Восток». От Москвы до Байкала двигался целый вагон, в котором хранились выставки и реквизит для перфомансов. Я тогда отвечал за техническую часть и нахлебался «головняков» в каждом городе. Локомотив бросал наши вагоны на вокзале, и все 50 человек, среди которых художники, музыканты, виджеи из Болгарии, Франции, Англии, таскали колонки с коробками через шпалы по путям. 

Мы во что бы то ни стало должны были организовать площадку со звуком и видео для успешного выступления в отведенные два дня. Так я столкнулся с менеджментом и за один месяц прошел большую школу. 

Второй проект, который воспитал во мне менеджера в силу высокой ответственности, — это форум «Интерра» (Подробнее об открытии — М.Л.), впоследствии закрывшийся по политическим причинам.

Проект «Культбросок на Восток» — масштабная культурно-просветительская акция. Художники, режиссеры, VJ's и DJ's из России и Европы (45 человек) — отправились в прицепном вагоне по маршруту Москва-Иркутск с однодневными остановками в крупных городах Урала и Сибири, в которых прошли массовые художественные акции. Подробнее

Первый «Культбросок на Восток» должен был закончиться в городе Канске в Забайкальском округе. Представляете, Канск — одна гостиница, один кинотеатр — он же клуб, он же культурный центр города. И приезжает вся эта международная братва для проведения первого Канского видеофестиваля, и должна стать главной фишкой мероприятия. 

Вторая фишка — приз за лучшую видеоработу — золотой пальмовый секатор. Но местный народ не сразу оценил затею. Перед кинотеатром был концерт электронной музыки и видео-арта, а пьяная молодежь, не понимая, что делают все эти яркие татуированные люди на сцене, кидалась бутылками. Тем не менее первый фестиваль смог запустить «машину», и сейчас проект живет, развивается, приглашает известных людей мирового уровня и привлекает федеральные деньги вот уже 15 лет.

О пирожковом бизнесе на «Живой воде»

Вторым примером приживания арт-мероприятий на местную культуру стал этнофестиваль «Живая вода» на Телецком озере. Когда мы только строили сцену, у нас ночью украли стройматериалы, и пришлось в срочном порядке покупать новые. Взяли, что было, а был только самый дорогой кедр. Чтобы снова не лишиться материалов, пришлось привлекать милицию и брать в аренду коней для устрашения. Милиционеры ездили на них верхом вокруг сцены и отпугивали жителей, которые не понимали, что происходит, и были настроены довольно агрессивно. Но уже через несколько дней местные бабушки стали торговать пирожками и вареной картошкой. На следующий год я приезжал в администрацию договариваться о фестивале, и эти бабушки уже в очереди стояли, чтобы спросить, когда можно начинать печь пирожки. 

Шутка шуткой, но за 3-4 года, которые мы проводили «Живую воду» на Телецком озере, там появились два молодежных театральных коллектива, три этнических музыкальных группы и куча «предпринимателей», продающих все — от самогона и пирожков до ремесленных поделок. Не буду называть никаких цифр, как это любят наши чиновники, но скажу, что видел реальных людей, которые стали нас ждать. 

Официальная страница этнофестиваля «Живая вода» в ВК

«Поесть бы раз в год»

Сейчас я немного устал от организации событий, потому что много лет мы делали их как уникальный продукт в единственном экземпляре, а сейчас это стало ремеслом. Мы создавали технологии, которые сейчас используют все кому не лень. Можно продолжать изобретать штучные проекты, но, как и все индивидуальное, это будет стоить дорого, а сейчас немногие готовы выкладывать большие деньги на мероприятия. 
К тому же поменялось мое мышление. Я все 15 лет своим клиентам говорил, что тратить деньги нужно на впечатления — сделать цирк, мюзикл. Кому нужны эти рестораны, конферансье, ломящиеся от дорогой еды и элитного алкоголя столы? Зачем персоналу считать, сколько босс потратил на праздник, разглядывая ценники в меню? 
Много лет подкупал заказчиков на создание корпоративного Нового года в стиле, например, «Майями Бич» или «Мехико». Но потом понял, что все это ненастоящее: декорации картонные, а «американцы» — это всего лишь кубинцы-студенты из НГТУ. Многие стали путешествовать и чувствуют эту подделку. Лучше бы на Алтае корпоратив провели. 

И теперь думаю — а может лучше стол с закусками и коньячком, чем картонная показуха? Хоть нормально поедят раз в год настоящую еду, а не это шоу, которое полгода сами же и готовили. Вот такая откровенность, пришедшая ко мне несколько дней назад. 

О фотогалерее в Instagram

Любому художнику важен не факт продажи, а факт созерцания его творчества. Любой клуб — это, прежде всего, тусовка, которая теперь перекочевала в социальные сети. В этом есть свои плюсы и минусы. Думаю, популярность постепенно падает, потому что надоели все эти «потемкинские деревни», отфотошопленные неживые картинки. Даже «лайки» пошли картонные — их ставит либо робот, либо подписчики делают это по привычке. 

Творческий человек понимает, что такое общение — «говно собачье», оно обесценивает текст, картинку, мысль… Но, с другой стороны, социальные сети незаменимы, когда нужно быстро найти человека.
В копилку плюсов социальных сетей. Я долго не хотел заводить Instagram, но один мой заказчик неожиданно увидел во мне мастера по продвижению соцсетей и обратился ко мне с просьбой прочитать лекции на эту тему людям 45+. За два месяца, благодаря друзьям, я все изучил, понял основные фишки и прочитал лекции на свою голову. Потому что меня закидали вопросами и стали подписываться на мою страницу. Я стал думать, что неудобно иметь всего 150 подписчиков — сам же преподавал свой стиль, рассказывал про целевую аудиторию. Начитался всего подряд и сам себя поймал в эту ловушку: интуитивно стал искать картинки для своей аудитории, фотографировать что-то на улице и делать из страницы фотовыставку. Instagram стал моей личной галереей, где я могу выложить картинку с интересным содержанием — пусть даже в ущерб качеству. 

История одной фотографии. Распил 

На дворе стояли те допотопные времена, когда в наших краях становилась популярной электронщина всяческая. Мы, не отставая от прогрессивного человечества, начали проводить в «888» рэйв-вечера, которые оказались весьма востребованными и в масштабах нашего помещения не уступали массовости дойчландовским Лав Парадам. И вскоре появилась острая необходимость девать куда-то всех этих любителей техно и прочей кислоты, и было принято решение открыть еще одно культурное учреждение. 

Мы взяли в аренду магазин «Юбилейный» соответственно на Юбилейном. И вот в бывшей столовке малобюджетно размалевали стены, закрыли окна, и интерьерчик этот при приглушенном свете смотрелся вполне себе ультрасимпатично. Не хватало только нескольких жирных акцентов. Одной из фишек нашей дизайнерской мысли стала списанная боевая учебная ракета, добытая в одном из ВУЗов нашего города. 

Но самым головняковым элементом интерьера стал автомобиль. «Москвич-401», любезно предоставленный Артемом Марковичем Готлибом. Это сейчас наш друг собирает и бережно хранит экспонаты, а по молодости он ими разбрасывался от щедрот, тем более что автомобиль был не его, а дедушкин. 

Радость безвозмездного приобретения авто была слегка омрачена невозможностью его парковки непосредственно в клубе. Раритет своими параметрами никак не хотел входить внутрь. Двухдневные попытки просунуть автомобиль при помощи крана через окно также потерпели фиаско. Пришлось «москвича» пилить ровно пополам, что вынудило нас изменить его концептуальное назначение. На основе передка была организована диджейская со светомузыкой в фарах, а корма являла из себя задник сцены в противоположном углу, извергая из выхлопной трубы дымину от подведенной дым-машины. 

Так прослужил автомобиль не по своему прямому назначению пару лет, пока не состоялась продажа нашего клуба, о чем можно поведать отдельной историей. А вот дальнейшую судьбу «москвича» Готлибов поведать не смогу, она мне неизвестна. Но очень волнует и даже спать не дает. 

Ссылка на портал

Он играл всех — от шутов до графов

Артист новосибирского молодежного театра «Глобус» Лаврентий Сорокин стал гостем проекта «Люди как книги»

ОН ИГРАЛ шутов и клоунов. Потомков высшей знати и власть имущих. Бродячих актеров и лицемеров по призванию. Женоубийц и растлителей. Купцов и скряг. Шулеров и игроков. Влюбленных графов и отставных морских офицеров. Родился в Новосибирске. Учился в театральной студии в Кемерове и в ГИТИСе. Окончил Новосибирское театральное училище и театральный институт. Работал в театрах Оренбурга, Норильска, Новосибирска. С 2010 года служит в театре «Глобус» и определенно является самым узнаваемым драматическим актером столицы Сибири. Заслуженный артист России Лаврентий Сорокин стал главным героем проекта «Люди как книги с Антоном Веселовым» Новосибирской областной библиотеки.

— Пять лет назад в одном из интервью вы отметили, что чувствуете себя Гамлетом, который смирился. Что вы думаете об этом теперь?

— Во-первых, я не помню, что это говорил. Во-вторых, неплохая цитата — хорошо, если бы еще моя была. Владимир Львович Гурфинкель, известный режиссер, определил меня в театре совсем по-другому. Он написал: «Невротик». Редкий для театр типаж.

— Первоначальная линия жизни как была вами выстроена? Когда я вырасту, стану… кем?

— Ну, уж никак не актером. Гонщиком! В первом классе собирался стать археологом. Во втором классе — писателем. Косил под папу — писал продолжение «Незнайки»: какая-то там борьба муравьев. Потом меня не обошла любовная лирика. На этом с творчеством было покончено.

— Настолько покончено, что вы решили учиться «на сварщика»?

— После 8-го класса я хотел идти в автотранспортный техникум, но переезд мамы в город-герой Юрга послужил тому, чтобы я получил образование в ГПТУ №  59. Потом я попал во дворец культуры «Победа». Сначала хотел пойти в цирк, но меня не взяли — не смог отжаться. А вот на двери другого кабинета было написано «Театральная студия». Там рассказывали что-то очень интересное про темп и ритм, а отжиматься не надо было. Мне сказали: «Заходите, садитесь». Я и зашел.

— Папа был не против вашего театрального выбора? Обычно творческие люди не желают своему ребенку идти по хорошо знакомому им тернистому пути.

— Никогда. Наоборот. Очень гордился. У него всегда висела моя фотография времен Кемеровского училища, где я в приклеенной бороде играл какого-то 28-го героя Островского, проходящего по сцене.

— Не успев получить актерское образование, вы попали в морфлот.

— Вспомнил! Я мечтал поступить в морское училище. Писал письмо в Измаил. Мечтал, прочитав «Территорию» Олега Куваева, о Чукотке, а попал на Камчатку, на Курилы. Я еще не был актером. Только начинал. Меня забрали в армию через полгода после начала учебы в Кемерово. Я сам «сделал» свой армейский выбор. Ходил с мореманами три дня. Пьяный. И меня из пограничников перевели на три года на флот. Попал в ансамбль песни и пляски. Тенором, что очень забавно, потому что я — человек непоющий. Как попал в этот ансамбль, так и ушел оттуда. Мы выступали в Москве в Театре Советской армии. Не знаю как, но я три раза попал в милицию, и меня отчислили на корабль.

— И там пришлось актеру тяжко?

— Да. Несладко. После ансамбля особливо.

— Как относились к вам как актеру ваши сослуживцы, которые, скажем так, не являлись постоянными потребителями искусства?

— «Актер, мля!» — говорили они. Петь заставляли под гитару, хотя я играю квадратом, немножко.

— Прозвище было?

— Палычем звали.

— А вас назвали Лаврентием в честь кого?

— У меня дед Лаврентий Матвеевич. У Вечного огня меня принимали в пионеры. Он там у меня выбит. Погиб на Курской дуге. Еще у меня есть сын — тоже Лаврентий. Живет в Нью-Йорке.

— Если мы пойдем дальше по вашей биографии, то увидим, что после службы армии вы оказались в Новосибирске, а потом неожиданно — в Оренбурге.

— После Новосибирского театрального училища мы почти всем курсом уехали в город Оренбург, в театр, как мы говорили, имени Горького красного крепкого между рекой Урал и рестораном «Урал». Причина была простая — там давали квартиры. Через полгода мы все получили свою жилплощадь. А через четыре — уехали в Новосибирск. Это был 1990 год. Наступала пора такой неопределенности. Работы не было. Помню, как я в составе «дикой» бригады» укладывал поребрики на Лежена. А потом уехал на год в Норильск и остался там на 15 лет.

— В Норильске с работой сразу сложилось?

— Больших ролей не было, но я сразу стал писать сказки и капустники. К тому же был юбилей театра. Я как-то сразу попал в струю. Там у меня появилось два таких же, как я, придурочных товарища — Сережа Ребрий и Андрей Ксенюк. Потом приехала из Питера одна женщина и рассказала нам про сторителлинг. Правда, такого слова она не употребляла. И вот мы стали делать замечательные сказки. Одну попробовали, другую. Один за сюжетом следит, другой — за рифмой, третий — за диалогами. И платили за это хорошо. Сейчас одна наша сказка идет в Губернском театре у Сергея Безрукова, а вторая — у наших друзей в Питере.

— Что заставило вас задержаться в Норильске на 15 лет?

— Люди. Там вас всегда ждут в гости. Там не надо предупреждать, звонить. Там приходишь, стучишь, тебе открывают дверь и говорят: «Садись за стол». Правда. Там такие люди. Там есть какое-то такое братство. У нас был такой Клуб полуночников. Молодые специалисты, приехавшие много раньше меня, врачи, инженеры, учителя — интеллигенция, городская элита. Мы собирались после работы. Во Дворце культуры или в театральном буфете. Спектакль просто не заканчивался. Вернее, он заканчивался на сцене, и народ медленно стекался к буфету. Нас было много. Потом лица стали меняться. Они менялись, менялись, менялись, и когда я понял, что практически все сменились, я решил уехать. Вообще, мысль уехать из Норильска никогда не возникала. Если бы на горизонте не замаячил сын Гоша, я бы оттуда не уехал.

— Вы были уверены в том, что Норильск — город не для детей?

— Нет, не для детей. Там нельзя рожать. Когда дети выходят из самолета в Норильске, они называют коров собаками, а траву — луком. Только тундра как отдушина. Это отдельная тема для норильчан. Все в тундру! Когда-то там были потрясающие турбазы. Я их еще застал. Турбаза «Комсомольская» с таким чеховским театром с белыми антресолями. И как непременное условие — баня, после которой всех в 52 градуса сажают в воду. Так мы встречали бардов, так отдыхали и сами. Вообще, это смешно: шашлык ночью в тундре. На самом деле, конечно, в Норильске тяжело жить. Особенно одному.

— И вы с легкой душой вернулись в родной Новосибирск?

— Никогда не любил свой город. Но полюбил его, когда вернулся. Полюбился Новосибирск мне вдруг неожиданно. Поздновато, конечно. А раньше он мне казался каким-то слишком широким, серым и грязным. Ничего, собственно, не изменилось, хотя я еще помню такси, стоявшие на месте этих замечательных ребят возле оперного театра. Помню, как, приезжая с моря с мамой и папой, мне казалось: боже мой, какой большой мой город, какой громадный оперный театр, какой высокий облисполком. Так я думал, пока не попал в Москву и понял, что мы живем в деревне.

— Любите монументальную Москву?

— Я ненавижу Москву. Мне кажется, она высасывает все, что только можно. Мне кажется, молодежь гибнет, туда стремясь. Питер в этом смысле гораздо спокойнее, приятнее. А еще есть Прага, загадочная Барселона. Туда надо ехать. Какая Москва? Гибель богов.

— Тяжело было начинать на новом старом месте?

— Начинать на новом месте всегда было сложно. Но в Новосибирске мне повезло. Сначала был «Красный факел» с «Пиковой дамой», потом «Глобус» со «Скупым». Вы представляете, что такое перевести ребенка в четвертом или восьмом классе в другую школу? У меня это было. И это был кошмар. Труппа — это высоко организованный, слаженный террариум единомышленников. Это не я сказал, но это так. Никто там друг друга не любит. Не верьте вы в эти сказки. Особенно дамы.

— Тем не менее работа в этом террариуме принесла вам и новые роли, и премии, начиная с местного «Парадиза» и заканчивая «Золотой маской».

— Да, все, что должно было случиться, случилось. И «Маска» была, и встреча с режиссером Романом Самгиным. И это еще, в конце концов, не финал. Я скажу одну маленькую вещь. Я нечаянно отработал в Норильске 15 лет и 4 месяца. И в 55 лет мне позвонили и сказали: «Какого черта вы сидите? Приезжайте». «У вас неплохая пенсия», — сказали мне. То есть мне дорабатывать не надо. Это бонус, полученный вместе с астмой и прочими болячками. Если говорить про премии, то у меня есть губернаторские награды — 14 штук, начиная с губернатора Таймыра. Есть «Золотая маска», два «Парадиза», четыре «Новосибирских транзита», из которых три получены подряд. Достаточно. Раньше это было как-то удивительно и интересно. Первый «Транзит» — премия 30 тысяч рублей, второй — 20 тысяч. Третий — 14 тысяч рублей через кассу, значит, на руки 7. Четвертый «Транзит» — цветочек. «Золотая маска» — бутылка коньяка, но дорогого, и язва, которую привез из Москвы.

— Говорят, народная любовь неизмерима. Но в вашем случае ее оказалось возможным измерить. Четыре года спустя после отчаянной борьбы за здоровье вы помните имена тех людей, которые так или иначе способствовали вашему возвращению?

— Имена людей, которые подвигли, конечно, помню. Несмотря на громадный конфликт с Митей Егоровым, я знаю, что это человек, который помог мне. Тут никуда не денешься, это так. Настя Журавлева. В общем, они колыхнули там комбинатовских.

— Этот эпизод в вашей жизни научил вас включать тормоза, сберегающий режим?

— Нет. Как там у замечательного Давида Самойлова: «И что порой напрасно/Давал страстям улечься, /И что нельзя беречься, /И что нельзя беречься». А иначе что? Иначе, наверное, прозябание. Покой меня разваливает.

— Сложно говорить о покое, когда к Лаврентию Сорокину-актеру прибавился Лаврентий Сорокин-режиссер.

— Я говорил где-то в интервью, что просто мечтал попасть в Литинститут, но меня главный режиссер не отпустил туда по причине крайней занятости в репертуаре. Но я все равно сделал этот шаг, пускай заочно. Вообще, в моей жизни все случилось в 50 лет. В 50 лет рак, в 50 лет вождение машины и в 50 лет высшее образование. Видимо, мы живем мало. Надо 150 лет.

— Как встретили ваше решение друзья-актеры, когда вы приступили к постановке своего спектакля?

— Сначала с насмешками. Особенно занятые. Упирались, спорили, но слушались. Я орал. Раздевался до пояса. Прыгал, как обезьяна. Но ничего. Все удалось.

— Актер Сорокин изменился после появления Сорокина режиссера?

— Нет, я все равно остаюсь актером. Где-то мне это помогает, где-то мешает. Я люблю показывать. Я объясняю и показываю. Кого-то это бесит: «Что ты мне показываешь? Ты объясни!» А я говорю: «Повтори, что я показал, потом будешь спрашивать, про что». Так мы репетировали «Трое в лодке» на малой сцене театра «Глобус». Потом были хорошие работы с Костей Телегиным и Андрюшей Яковлевым совсем в другом театре. Там меня слушали. Я инсценировал Джерома, Буковски, Аверченко, поставил пьесу «ART», где ничего не надо придумывать — все уже есть. Но все равно хочется чего-то несбыточного. Сейчас читаю «Общагу-на-Крови» Иванова и «Над пропастью во ржи» Сэлинджера и думаю, как здорово было бы это сделать.

Марина ВЕРЖБИЦКАЯ, «Новая Сибирь»


Ссылка на портал


Гамлет, который смирился

Александра Игонькина

Лаврентий Сорокин воспринимается многими, как веселый герой, мыслитель с буйным нравом. Сам Лаврентий как-то сказал, что в душе он чувствует себя Гамлетом, который смирился. На проекте журналиста АНТОНА ВЕСЕЛОВА актер и режиссер театра «Глобус» ЛАВРЕНТИЙ СОРОКИН объяснил, что объединяет разные его ипостаси – весельчака и клубного фронтмена, вдумчивого актера и ведущего красивых вечеринок.

— Лаврентий, вам есть что добавить к этому определению «Гамлет, который смирился»?

— Цитата хороша, жаль, не помню, как я эти слова произносил. Однажды меня  определили как «невротика». Это редкий для театра типаж.

— Перед нами, как я понимаю, золотых рук мастер. Человек, который способен создать основу для материального мира. Но в какой-то момент, вы решили создавать не на века, а в памяти только конкретных людей, которые попали в театр. Почему первым делом вы решили получить профессию сварщика?

— Я хотел поступать в транспортный техникум. Но переезд мамы в город Юрга повлиял на выбор профессии сварщика. Я никогда не попробовал себя в этой профессии. Сходу попал в ДК «Победа». Рассчитывал в цирк, но меня не взяли — не мог отжаться. А в театральной студии отжиматься уже не нужно было, там рассказывали интересные факты о темпе и ритме. Мне сказали: «Заходите, садитесь». Так судьба моя была определена.

— Ни в каком приближении такого развития ситуации не предполагалось?

—  Абсолютно. Я думал, что стану гонщиком. Я им и стал, в пятьдесят. В первом классе, я думал, что стану археологом. Во втором — писателем, по папиной линии, он ведь поэт. Я писал продолжение «Незнайки», «Борьба муравьев». Это неизданное, утраченное. Любовная лирика не обошла меня стороной. Писателем я все же стал. Сказочником. Драматургом. Папа не расстраивался, что я «завернул» в актеры — гордился мной, у него висела моя фотография из театра.

— Вы частенько оказывались в местах, отмеченных выдающимися российскими деятелями культуры. На флоте вы попали в ансамбль, где служил Никита Сергеевич Михалков, в Норильском театре ходили коридорами Георгия Жженова и Иннокентия Смоктуновского, в «Красном Факеле» с целой вековой театральной историей. Это все случайности или  центры вас притягивали?

— Даже не знаю… В Норильске частенько бывал на фестивале «Бардовская песня», где познакомился с Кукиным. Я хорошо знаю и даже жил у Олега Григорьевича Митяева в Подмосковье. Да, были у меня такие вот замечательные друзья.

— У вас сложная география – отчего вас так мотало? Кемерово, Новосибирск, Москва, Камчатка, Оренбург…

— Я мечтал поступить в морское училище, написал письмо на Измаил, мечтал о Чукотке, а попал на Камчатку. Я так всех измотал, что меня из пограничников перевели на три года во флотские. В ансамбле «Песни и пляски» служба прервалась – отправили на корабль. Когда  в  Москве я выступал в Театре Советской армии (я почему-то там был тенором, хотя   совсем не умею петь) умудрился три раза попасть в милицию. И меня отчислили… на корабль. Там, конечно, пришлось не сладко. После театрального училища мы, выпускники, почти всем курсом уехали в Оренбург — там давали квартиры, и мы после полугода службы в этом театре их получили. А еще через три я вернулся в Новосибирск, чтобы потом отправиться ненадолго в Норильск и остаться там на 15 лет. В Норильске хорошие люди, там всегда ждут в гости, приходишь, стучишь в дверь, и тебя тут же садят за стол. Там есть какое-то братство.

— А Новосибирск?

— Никогда не любил свой город… но полюбил его, когда вернулся. Мне казался он широким, серым и грязным. Ненавижу Москву — она высасывает все, что можно, она губит молодёжь. Питер в этом плане куда спокойнее и приятнее, а еще приятнее Прага, а еще приятнее Барселона. Надо ехать туда. А Москва – для гибели богов.

— Кстати, о гибели. Сейчас, после успешной борьбы за здоровье, вы помните имена, тех, кто поспособствовали вашему возращению? Вы благодарный актер?

— Да, конечно. Несмотря на огромный конфликт с Митей Егоровым, я знаю, что он человек №1, который мне помог. И тут никуда не денешься, мировосприятие этот случай изменил. Ольга Карасева, Настя Журавлева, они полыхнули… Правда, борьба с раком не изменила мое мировосприятие, «тормозов» мне не придал. Риск продолжается. У поэта Давида Самойлова есть слова: «И что, порой, напрасно давал страстям улечься, и что нельзя беречься…». А иначе что? Прозябание. Я в покое больше трачу. Покой меня разваливает.

— Откуда появились сказки?

— Мы начали писать, когда не было особо работы в Норильском заполярном театре драмы. С двумя товарищами учились сторителлингу. И однажды решили попробовать себя в сказках. Андрей следил за сюжетом, я писал. Сборника собственных творений не существует, но планируется.

— Трудно актеру сделать шаг к режиссуре?

— Нет, я даже мечтал попасть в литературный институт. Меня режиссер не отпустил туда, из-за занятости. Я сделал этот шаг, хоть и заочно. Все случилось в 50 лет, и высшее образование вот тоже. Видимо, мы мало живем, надо 150. Друзья-актеры встретили сначала с насмешками, слушали, спорили, но в итоге всё удалось.

— Актёр Сорокин изменился после того, как Лаврентий стал еще и режиссером?

— Нет, я остаюсь актером. Где-то мне это помогает, где-то мешает. Я люблю показывать, я объясняю и показываю, кому-то это дико не нравится.

— Сравнивая ситуацию в Оренбурге, в Москве, в Новосибирске, можно ли сказать, что у нас хорошо с театральной жизнью? Мощная конкуренция, достойные актеры, смелые режиссеры…

— У нас избыточно много всего. Это все размывает профессию актёра. Стало многовато афиш, зритель часто не способен найти свой выбор, ему легко ошибиться.

— Народная любовь – это заслуга человека или актёра? Вас любят и помнят в разных концах страны!

— Я не знаю, что ответить на этот вопрос. Начинать всегда сложно, и мне было сложно. Но у меня было хорошее начало, я с хороших спектаклей начинал. Это как из одной школы отдать ребенка в другую. Труппа – это высокоорганизованный, слаженный террариум единомышленников. Это не я сказал, но это так. Никто там друг друга не любит, все сказки.

— Лаврентий, вы за расширение границ или всё-таки за классику?

— Я не знаю. Если говорить о пустой классике, которая с листа – против. Но я за то, что сделал Тимофей Кулябин, это находка, это шаг вперёд. Движение необходимо.

— Вы не планируете завоевать и кинопублику?

— Вы знаете, в кино мне как-то не удалось. Четыре раза я ездил на «Мосфильм»… То ли камера меня не любит… Это очень интересно, мне кажется. Я играл однажды в кино какого-то наркомана, даже не помню название этого фильма. От роли в кино я, конечно, не откажусь.

— Тогда, может, создать собственный театр?

— Уже нет. Я слишком взрослый, чтобы биться в эту стену. Я вижу, как бьются в эти стены, и мне так не хочется. Дело не в режиссере, дело в директоре. Есть директор – есть театр, должен быть очень умный человек, который будет делать все мелочи, а я бы сидел и покуривал и гонял актеров по сцене.

— Что вам не нравится в молодой драматургии?

— Мне не хватает мысли, чувства. Там одна форма. Хотя, шортлист русской прозы удивительно хорош, замечательные имена открываются. Но драма, поверьте, ужасна.

— Вы уже составили для себя список – кого обязательно ставить?

— Все мои списки не из новых. В моих списках, например, «Над пропастью во ржи», другие переводы «Стеклянного зверинца»…

— С чего вы посоветуете начать знакомство с новосибирской театральной культурой?

— С классического репертуара. В Красном Факеле — это «Три сестры», в театре Афанасьева  — «Утиная охота», в Глобусе – «Лес» и «Скупой», в «Старом Доме» – «Sociopath / Гамлет».

— Когда вам уже дадут «народного»?

— А зачем оно нужно? Что оно даёт? «Заслуженный» дает не платить сколько-то рублей за квартиру, так у меня она съёмная. Можно ездить бесплатно на электричке – так я на машине. Думаете, «народный» поможет с радостью жизни? Сейчас все эти звания — пустяшное дело.


Ссылка на порта
л

Дело молодое: Как Алексей Казаринов занимается арт-менеджментом

Продюсер, создатель первого новосибирского андеграунд-клуба «888», основатель галереи современного искусства «Черная вдова», инициатор создания интеллектуального дискуссионного клуба «Библиотека Махараджи», первопроходец этнодвижения, основатель старейшего в России фестиваля этнических культур «Живая вода», бессменный директор агентства событий «Ура!» АЛЕКСЕЙ КАЗАРИНОВ рассказал в проекте Антона Веселова «Люди как книги» о страхах, козырях и больших деньгах.

— Алексей, когда вам по-настоящему было страшно за себя, за свое будущее?

— Я поменял свои взгляды на арт-менеджмент на проекте «Культ бросок на Восток». Тогда из Москвы до Байкала отправился вагон с творческими людьми, в каждом городе проходил концерт, выставки. Сотня участников из пяти стран, в том числе новосибирец Слава Мизин. Я подключился в роли технического менеджера, в каждом городе нахватался «головняков». Наш вагон бросали на далеких путях, и все художники, музыканты таскали оборудования сами. Тогда я впервые столкнулся с темой проектного менеджмента. Для меня это была настоящая школа!

Второй «наводящий ужас» проект, конечно, «Интерра». Я руководил направлением «культура». Страшно было — не за себя, а за команду. Благодаря этим двум проектам у меня сформировались качества менеджера в сфере искусства. В собственных проектах не было как таковых страхов, там ведь все работало по моим правилам.

— Сложно представить, как вы, человек, формирующий правила, вписываетесь в чужие!

— Я трудился в торговой рекламе четыре года проектировщиком витрин — декоратором.

— Часто бывало обидно, что энергичные порывы в искусстве не встречают ответной реакции общества?

— Ричард Флорида ввел понятие «креативный класс». Когда его книга еще не вышла в России, мне, Яне Глембоцкой (ныне — ректор Новосибирского государственного театрального института. — «КС») и еще паре товарищей посчастливилось ее прочитать — спасибо нашему другу, переводчику Андрею Константинову. Так вот, у нас волосы встали дыбом! Я в это время преподавал в Барнаульском университете, мне как раз необходимы были термины, о которых писал Флорида. И я начал их применять. Даже не догадывался, что лекции быстро попадают в Интернет и становятся общественным достоянием. Так вот, на Константинова английский издатель подал в суд — еще бы, неопубликованную книгу цитируют в Барнауле! Благо преподнесли как рекламную кампанию, издатели с этим согласились… Последователей у этого писателя было много. И этих потрясающих людей нам удалось пригласить провести лекции. Самое обидное — мы не смогли собрать на них аудиторию. Пришлось нагонять солдат и студентов. Было очень обидно и стыдно.

— Как вы стали отцом клубной культуры?

— Вернемся к «888». У меня с Федей Сухих и другими товарищами была мастерская на Северо-Чемском жилмассиве в Новосибирске, мы делали творческие проекты, устраивали перформансы. Начали подтягиваться разные люди. Я выяснил, что творческие кадры во многих областях весьма компетентны. И тогда решили создать клуб, чтобы вместить все — выступление писателей и поэтов, концерты, выставки, выпивку-закуску. Я видел, как это работало за границей, по их подобию и создали. Никакого бизнес-плана не прорабатывали — вложили, конечно, личные средства, но это все быстро окупилось, буквально за три месяца. Художественную и строительную часть, декорации — все сделали сами. Наверное, мы первые начали продвигать такое понимание термина «клуб». Делали интуитивно, а творческие люди так и работают, и частенько все выходит наилучшим образом.

«Черная вдова» — другое дело, это галерея современного искусства. Что характерно, выставлявшиеся работы ценили, пару работ купили, даже были кражи…

— Посетители этих клубов сталкивались с очень мягким отношением руководителя к собственным ресурсам. Объясните, как с такой простодыростью можно продержаться в бизнесе?

— Тут была хитрость, которую не все поняли. Люди идут на людей. Я это понял и начал привлекать «лидеров мнений». Я выдавал им клубные карты, где-то бесплатную выпивку. Они приходили, а уже за ними шли другие. Это удачная технология, она работала всегда и везде.

— Во времена этих тусовок создавались произведения искусства, которые пользовались спросом и действительно могли повлиять на жизнь других людей. На ваш взгляд, сейчас такое возможно?

— Кульминация проекта «Культ бросок на Восток» — Канский видеофестиваль. Участники из разных стран присылали свои работы, чтобы претендовать на главный приз — золотой пальмовый секатор. В этой всесторонней иронии заключалась изюминка проекта. Сейчас фест стал респектабельным, а ведь первое время в нас в буквальном смысле бросали бутылки! Вот, пожалуйста, результат.

В первый год фестиваля «Живая вода» на Телецком озере нам не из чего было строить сцену — украли стройматериалы. Пришлось нанимать конных охранников. Но как быстро все изменилось! Местное население почувствовало, что этот фестиваль не урон им наносит, а дает возможность заработать. И вот уже на следующий год я приезжаю решать организационные вопросы, и перед зданием главы администрации встречаю бабушек-активисток, торговавших едой и вышивкой на поляне. Они пришли узнать дату фестиваля, чтобы успеть напечь пирожков! А через несколько лет там появилось два театральных коллектива, три музыкальных группы и множество мелких предпринимателей. Это реальные истории влияния искусство на бизнес, общество и повседневную жизнь. Работало раньше, работает и теперь, просто немного в другом статусе. Много лет назад мы все это делали больше для компании, для собственной радости, «на коленке» и без особых барышей. Сейчас проекты стали ремеслом, они перестало быть штучным продуктом. Ценность индивидуального творчества упала, но не из-за денег, а потому, что нет потребителя. Любому организатору важно почувствовать спрос, получить оценку общества. Сейчас все ушло в сеть, ценность личного контакта упала. Нет нового, есть бесконечный рестайлинг. Сейчас в соцсетях ставят «оценки» на автомате (а частенько — вообще роботы), на самом-то деле картинки и проекты нравятся трем-пяти френдам. Все становится картонным, вот это убивает искусство. С другой стороны, такая «механизация» творчества приучает видеть и писать по-другому.

— Вы когда-то считали себя художником, даже устраивали выставки. А сейчас?

— Наверное, сейчас даже больше, чем раньше. Я всегда искал содержание, а не качество. Конечно, все что-то выравниваем, редактируем, но мне нравится пойманное содержание.

— Как изменилось требование человека к ярким событиям?

— На сегодня люди хотят переживаний, а события, которые им предлагают на рынке, не удовлетворяют потребности. Например, раньше я сам советовал снять фильм, устроить театральную постановку, записать коллективом песню. А теперь начал осознавать, что получается не праздник, а какое-то картонное баловство. Нынешние люди уже много где побывали, всякое видели — они чувствуют подделку! Мне кажется, лучше бы съездили в Антарктиду или на Алтай, посмотрели и почувствовали бы настоящее. Тратить деньги надо на искренние впечатления.

— Ваше умение проводить деловые переговоры, фонтанировать идеями не зависит от подготовки «на берегу» — вы способны импровизацией привести заказчика в восторг. Есть ли конец вашей креативности?

— Каждый человек обладает креативностью и удачей. По большому счету, креативность — это вещь приобретенная, реставрированная. Чем чаще ты креативишь, тем лучше у тебя это получается. Так же и энергия. Я считаю, что мы все обладаем одинаковой энергией, а дальше в силу обстоятельств ты прешь либо больше, либо меньше.

— Когда заходит разговор о Казаринове, то все тут же вспоминают «фирменные фразы» — как минимум «Дело молодое». Это продуманный вброс или обаяние в цитатах?

— Да, есть много вещей, которые прилипают. И вот если ты словечки какие-то начинаешь произносить на автомате, они становятся по-настоящему твоими. Это как клички у людей. Я Козырь по жизни, давно так повелось.

— Вы были когда-то по-настоящему богатым человеком?

— На самом деле, без иронии, я довольствуюсь тем, что имею. И если так думать, то нет ни взлетов, ни падений, просто сейчас так, а завтра будет иначе. Во всем есть свой набор возможностей и впечатлений. Я никогда не считал, сколько у меня денег. Принято, что деньги дают нам больше возможностей, но это не так, они нам ничего не дают. Я никогда в жизни не занимался накопительством. Мой капитал — это мои проекты.


https://ksonline.ru/335129/syn-za-ottsa/?fbclid=IwAR0-2zbAjjEHEWrOxn2tSq8pLgubwTp9znsjUju6cP1rQq2HoBW902vXBNs


В Новосибирске состоялась премьера последнего фильма выдающегося российского кинодокументалиста Валерия Соломина. Картину «Отец и сыновья из Кротово» уже после смерти мастера завершили его дети Виктор и Евгений. О династии, большом кино и российской глубинке продюсер, монтажер и режиссер ЕВГЕНИЙ СОЛОМИН рассказал корреспонденту «КС» и ведущему проекта «Люди как книги» АНТОНУ ВЕСЕЛОВУ.

Российская премьера фильма состоялась в Екатеринбурге на кинофестивале «Россия», где из 66 картин «Отец и сыновья из Кротово» получили главный приз жюри, да еще и приз зрительских симпатий в придачу. Получилась своего рода абсолютная победа, ведь жюри оказалось единодушно со зрителями, а такое бывает редко. На фестивале «Лавровая ветвь» в Москве фильм «Отец и сыновья из Кротово» тоже вошел в тройку лучших в номинации «Лучший неигровой кинофильм». У новорожденного фильма уже насыщенная фестивальная жизнь – его ждут на других российских и европейских смотрах.

Работу над фильмом начал Валерий Соломин, единственный в Сибири действительный член Европейской киноакадемии. Первые съемки прошли в Сузунском районе Новосибирской области в 2008 году. И они стали ядром фильма. Досъемки, монтаж и продакшн взяли на себя сыновья Валерия — Евгений и Виктор.

«Отец был гением общения, это важная черта для документалиста, — рассказывает Евгений Соломин. — Он замечательно этим пользовался, причем все эти действия были искренние, обаятельные. Умение общаться с людьми подразумевает небольшое манипулирование, и отец этим владел в совершенстве. У меня эта черта, к сожалению, отсутствует, я так не умею, и это всё отражается в работе. Я вспоминаю две отцовские картины — «Рыбак и танцовщица» и «У кого хлеб вкуснее». В центре обеих лент — женщина… Валерий Викторович знал подход к прекрасной половине, умел девушек «разговорить», раскрыть в кадре. В кульминационной части каждого из этих фильмов он беседует с героинями, добиваясь острых эмоций, они начинают плакать. Это высший пилотаж».

О работе и характерах Евгения и его отца Валерия Соломина сын говорит: «Отношения всегда не простые между детьми и родителями. Мы занимались одним делом. Я ушел в кино благодаря ему. В работе у нас всегда было больше общего, чем отличий. А вот в характере мы совершенно разные люди. Я более закрытый. Отец душевный, любил компании, настоящий шестидесятник. А я вообще в другое время вырос, другим человеком стал. Сейчас Валерий Викторович едва ли пошел бы в кино работать, сейчас в этом ремесле мало романтики, в режиссерском профиле нет ничего героического… Это в 50-е, когда он начинал, профессия режиссера могла сравниться разве что с космонавтом. Отец родился активным, амбициозным. В наше время, думаю, он пошел бы совсем в другую сферу, может, в IT-технологии».

«Отец и сыновья из Кротово» — фильм о десятилетней жизни в полузаброшенной деревне, в которой мается только один старик-фермер Василий Дмитриевич Абрамов, интересная и оригинальная личность. Вокруг героя развивается несколько перспективных в плане документалистики событий. Во-первых, он «губернатор» заброшенной деревни. Во-вторых, у героя два осужденных за убийства сына отбывают наказание в тюрьме.

У семьи большое хозяйство — лошади, коровы, куры, арбузное поле, покосы. После несчастья с сыновьями Василий Дмитриевич остается наедине со своим многочисленным хозяйством. Много лет он старается сделать все, чтобы сыновьям было, куда вернуться из колонии.

Режиссер фильма Валерий Соломин работал с оператором Владимиром Ронгайненом. К сожалению, их обоих уже нет в живых. Фильм начали снимать зимой, и морозы не были помехой. Потом снимали в тюрьме, когда герой навещал детей. Потом, уже в 2012 году, запечатлели, как сыновья выходили по УДО.

Фильм запустили в производство на грант от департамента кинематографии Министерства культуры. Отснятая короткометражка устроила заказчика, но не успокоила режиссера. Валерий Соломин хотел к этой вечной русской истории вернуться, «довернуть» до полнометражной картины. Режиссер неделями просматривал отснятые кадры в монтажной. Летом 2017 года прямо за рабочим столом у Валерия Викторовича случился инсульт. Довести свое дело до конца он не успел.

Сыновьям Соломина удалось доснять фильм. Евгений год потратил на монтаж. Сейчас лента собирает восторженные отзывы и кинопремии по всей России, в «копилке», скажем, очень важный приз им. Леонида Гуревича, мастера Соломина-младшего на Высших режиссерских курсах, «За оригинальное драматургическое решение».

«Отцу бы фильм не понравился, он бы сказал, что можно и лучше, — резюмирует Евгений Соломин, улыбаясь. — Отца всегда интересовали фильмы, которые он сам снимал, и в этом смысле он был настоящим режиссером».

Резюмируя, «Отец и сыновья из Кротово» — больше, чем кино. Это — личная история о долге сыновей, трудностях судьбы и настоящей документалистике.


https://ksonline.ru/331807/vlast-obrazovaniya-i-innovatsij/

Власть образования и инноваций

ВЛАДИМИР НИКОНОВ сделал карьеру в комсомоле. Потом в партии. Был в составе руководства на авиационном заводе им. В. П. Чкалова, работал на руководящих должностях в областном правительстве. Возглавлял региональный АИР и продолжает управлять Технопарком новосибирского Академгородка. На встрече проекта «Люди как книги» в областной библиотеке экс-чиновник оценил в рублях некоторые новосибирские разработки и назвал болевые точки высшей школы.

— Владимир Алексеевич, мы встретились с вами в канун столетнего юбилея комсомола. Большая часть вашей профессиональной деятельности связана с комсомолом и партией. Что вы переживали на рубеже эпох, в 1991 году, когда поняли, что история отменяет ваши карьерные устремления, опыт и связи, а страна поворачивается другим, непредсказуемым бортом?

— Не чувствовал растерянности, это точно. Перемены, которые потом назвали перестройкой, показались мне интересными. Да и не планировал я восхождения по карьерной лестнице: все назначения происходили как-то сами собой, мне доверяли — я соответствовал…

— И не приходилось сталкиваться с обвинениями в принадлежности к номенклатурному классу?

— Антон, я отдавал себе отчет, что напрямую отношусь к этому, пардон, клану…

— Привилегированному!

— Это дискуссионный вопрос. Привилегия работать по 14 часов в день — вот она точно была. Разберитесь, что нам полагалось за привилегии, и сравните с теми, которые имеют те, кто сам себя сегодня называет элитой! Я спокойно отношусь к тому, что меня причисляли к номенклатурным работникам, но сам я просто исполнял работу, которую мне поручили комсомольские или партийные руководители. Помню, как-то приехал в Москву, выхожу из здания, а там девочка с телекамерой: «Как вы относитесь к чиновникам?» Я ей честно ответил: «Непосредственно». Она, смутившись: «А вы там на каком уровне?» «Если считать от губернатора — на третьем», — я тогда уже работал в правительстве. Чиновник — это всего лишь профессиональная деятельность. Эмоциональная окраска — другое дело. Можно исполнять административные функции и не нести на себе тяжесть «народного гнева», поверьте. Вот сейчас вспомнился такой эпизод: работая министром образования и науки, днем не успевал ответить на письма, оставался для этого вечером. Министру много пишут. В школе не так — ребенка обидели, в садик не могут попасть, за аттестацию переживают. Я всегда читал сам. И звонил, если обратившийся оставил номер. Это, конечно, часто воспринималось как прикол — звонит какой-то человек и представляется министром. Но ведь только так — в диалоге — легче всего решить проблему, понять чаяния. Я могу, конечно, поручить своему сотруднику этот труд, но люди на местах ждут личного вмешательства власти, помощи или хотя бы объяснения, почему их желания невозможно реализовать. И если бы такие объяснения за мое решение исходили от помощника, они имели бы другую ценность. Мне важно было проявить не только понимание процессов, но и уважение. Конечно, и меня ругали, в том числе за «классовость». Я близких в такие минуты всегда успокаивал: это все элементы профессионального риска. Раз вы согласились быть чиновником — будьте добры спокойно воспринимать критику. Наверное, у людей есть какие-то основания так говорить. Но это ничего не отменяет в вашей работе — взваливайте на себя новую ответственность и делайте, что должно.

— Важный момент — вы встретили новое время уже не на партийной работе, а заместителем директора новосибирского крупнейшего завода!

— Да, многие партийные работники оказались в тяжелом положении. Гром разразился над их головами. Партию поставили вне закона. И многие люди, которых я очень уважал как партийных организаторов, «правильных» коммунистов, получили «волчий билет» — на работу не могли устроиться… Я в то время уже был в руководстве завода. Причем руководить тогдашней команде пришлось в трудных условиях. В конце 1990-го знали наверняка, что завод получит госзаказ — как сейчас это называется. А через несколько дней, в первый рабочий день 1991 года узнали, что нам сняли программу. За плечами 16 тыс. человек. Как быть?! Даже остановить завод нельзя — это тоже потребует расходов. Команда заводского руководства решила эту задачу. Причем как бы заводчане не были раздражены, их гнев никогда не разворачивался к руководству завода. Даже в 1997 году, когда задолженность перед коллективом по зарплате составляла 18 месяцев! Понемногу платили, помогали продуктами. Начали коллектив терять. Иногда даже я сам советовал представителям династий снизить риски — уйти на другое производство. Для человека, который всю жизнь проработал на авиационном заводе, это было и оскорблением — он чувствовал себя немного предателем по отношению к тем, кто остался, и невероятным риском — а вдруг за стенами завода ничего не получится?! Хотя, конечно, специалисты с такими компетенциями нужны были повсюду.

— Новосибирску повезло с высокой концентрацией инженерных кадров. Три больших этапа вашей жизни — министра, директора АИР и гендиректора Академпарка — тоже реализованы с помощью тех, кто способен перепаять мир. Нашим инноваторам и деятелям фундаментальной науки — как магистралям — не хватает «развязок», мощного гуманитарного и технологического бэкграунда. Такие связи «на совести» системы образования. А ее активно ругают. У вас теперь руки развязаны — вы можете сказать правду о средней и высшей школе?

— Пост министра науки и образования — самое неожиданное мое карьерное передвижение. Я еще мог себя помыслить министром промышленности. Но Виктор Александрович Толоконский в один прекрасный момент мне, руководителю департамента транспорта, связи и дорожного хозяйства, предложил стать заместителем, возглавить экономическое направление. Я согласился, но посвоевольничал. Толоконский рассчитывал на появление штаба развития области, и я предложил «переиначить» департамент экономики в департамент стратегического управления и планирования. Экономикой ведь у нас все департаменты занимаются. И несколько лет департаментом стратегического управления и планирования руководил. А когда встал вопрос о создании правительства и министерств, губернатор предложил мне возглавить министерство науки, образования и — потом я сам дописал — инновационной политики. Я его спросил, конечно: «Почему я? В школе ни дня не работал. Я не преподавал в вузе, не работал в науке…» А Виктор Александрович ответил: «Ты же занимался стратегическим управлением — так это и есть самое стратегическое направление».

— Ваше назначение наделало много шума в образовательной среде!

— Но это быстро ушло. С директорами школ я быстро нашел общий язык. Я считаю, что образование начинается, когда за школьным учителем закрывается дверь класса, когда он один на один с учениками, там нет ни директора, ни тем более министра. И вот если мы правильно учили педагога и обеспечили его всем необходимым — он будет профессионально обучать. Не надо корчить из министра или директора учителя учителей, это глупо. Задача директора — собрать достойный коллектив, создать достойные условия труда. И все! Собрать, обеспечить, мотивировать. А министру — создать условия для уверенной работы системы, чтобы у нее была возможность развиваться… Денег, конечно, всегда не хватает. Но нам даже в те сложные годы удалось удержать материально-техническую базу. Начали мы с проекта «Школьное окно». Небольшими деньгами развернули этот проект, и в школах стало теплее. Начался проект «Образование» — и мы свою роль увидели в том, чтобы правильно управлять этими средствами. Еще раз: министр, директор — они управляют не людьми, а ресурсами! И мы старались на эти ресурсы развивать школы и детские сады. Скажем, еще до разговоров о необходимости строить новые садики запустили свою программу. Посчитали строительство — деньги на 2 тыс. мест иссякли. Я все это забраковал. Мы пошли от потребности, спрогнозировали рост, написали программу. Получилось 29 тыс. мест на пять лет вперед. Требовалось 10 млрд рублей. Запредельная сумма. И мы понимали, что нам не дадут. Тогда мы заложили половину — с учетом, что вторую привлечем от бизнеса. В первый год нам дали 567 млн рублей. И на эти деньги нам удалось создать 7,5 тыс. дополнительных мест в садах!

— Я понимаю, что вы «крепкий хозяйственник», но давайте перейдем к смыслам. Школьное образование теперь ругают не за бытовые условия, а за отсутствие идеологии!

— Воспитание, одна из важнейших задач, из школы неоправданно ушло… Но, возможно, так же неоправданно его пытаться вернуть назад. В Советском Союзе воспитание считалось государственной задачей, поэтому государственная организация занималась этим на полных основаниях. А сейчас каждый родитель «имеет свою идеологию». И не факт, что он согласится с идеологией учителя, которая тоже может быть любой. Воспитанием занимаются родители, а учителя им только помогают. На этом пути самое страшное — вбить клин, поссорить ребенка с родителями.

— А сама технология получения знаний, полцарства за ЕГЭ?

— У меня отношение к ЕГЭ вполне государственное. Я помню, во что в 90-х превратилась процедура поступления в вузы. Обязательные репетиторы, деньги, связи… А приводило это все к тому, что много способных ребят вообще отсекались от высшего звена, и почти все теряли шансы поступить в вуз другого города, а тем более, скажем, в московские университеты. Чтобы прекратить эту порочную практику, чиновники решили обезличить экзамены, что логично привело к государственной аттестации. И вот это торпедирование ЕГЭ во многом подогревалось, как мне кажется, теми, кто хотел вернуть сложившуюся систему со всеми своими утраченными выгодами. Вы легко справитесь с аттестацией, если были мотивированным учеником. Я намеренно не говорю «хорошим» — мотивированным быть важнее. И тут многое зависит от семьи, от учителей начальной школы, которые должны дать привычку получать знания и инструментарий.

— В высшей школе новая напасть — не все приобретенные специальности и даже целые направления проходят аттестации. А педагоги жалуются на слабую школьную подготовку…

— С высшей школой у меня сложные отношения. В том смысле, что на территории Новосибирской области это ведь федеральные функции. Ни один ректор не подчиняется местным министрам. Максимум, что я мог им предложить — партнерство. Рычагов влияния на вузы у региона не так много. Конечно, на своем министерском посту я сразу столкнулся с жалобой, что, дескать, плохо научили в школе, а нам теперь разгребать. Начал размышлять — странно, вроде основательно готовим, спецклассы создаем. А потом все понял. Когда я поступал, конкурс был 3–10 человек на место, да и тотального поступления никто не ждал. В советское время мест в вузах было в два раза меньше, а выпускников в два раза больше. Так что чисто арифметически сегодня конкурс объективно в четыре раза ниже. Количество подменяет качество — берут почти всех. Это страшная вещь, потому что в тяжелом положении оказались преподаватели. Одно дело, когда вы читаете лекции в аудитории, где 70% готовы воспринимать информацию и усваивать материал. Сложность программ подстроена под хорошо подготовленную аудиторию. А тут вам или приходится общаться только с лучшими студентами или, борясь за массовое участие, переводить лекцию на упрощенную подачу.

Еще одна трудность высшей школы — нехватка промышленных кураторов. Раньше заказчиками кадров выступали целые отрасли. Они работали с вузами. Я заканчивал специализированный авиационный вуз и помню, насколько тесные были эти связи. А потом стали готовить «вообще», не для кого-то конкретно. Конечно, я утрирую, сейчас ситуацию стараются выправлять. Здорово, что в вузах начали обучать проектной деятельности. По своей работе в Академпарке я вижу, насколько это полезно. Мы и школу стартапов «А:СТАРТ» проводим в Технопарке, чтобы научить ребят выстраивать свой проект. Новосибирцы богаты на идеи!



https://ksonline.ru/330335/bankir-universalnyh-dannyh/

Банкир универсальных данных

Владимира Женова можно считать героем нашего времени. Футболист, стройотрядовец, кандидат наук, коммуникатор и банкир — к его лидерской биографии нечего добавить. В проекте «Люди как книги» президент Новосибирского банковского клуба рассказал о костях, черных металлах и миллионах долларов.

Владимир Женов — коренной новосибирец, родился в Закаменке. Недавно ему исполнилось 70, но «своих годов» банкир не чувствует — «возраст мужчины определяется только женщиной».

— Владимир Гаврилович, вы в футбол играли ради удовольствия или за деньги?

— Сначала в удовольствие, а потом это стало профессией, играл в классных командах. Когда в «Плехановке» на защите кандидатской начали перечислять мои «трудовые» подвиги по трудовой книжке и дошли до строчки «принят футболистом в команду мастеров», профессора дружно расхохотались — в СССР никто не понимал, что футбол может быть профессией. Я лет семь получал за игру деньги. И весьма приличные.

— Сколько?

— По нынешним временам больше миллиона рублей в месяц. И это мало! Спорт калечит людей, особенно в те времена. Если потянул связки — максимум можешь рассчитывать на ампулу с хлорэтилом. Здоровье стоит гораздо дороже. И я прекрасно понимаю ребят, которые сейчас бьются на поле, — Володю Тарасенко, скажем, моего крестника. Не надо обывательски судить: «А за что они такие деньги получают?» Есть за что. Одним словом, у меня как у спортсмена все было хорошо. Только однажды я вдруг понял, что… как бы сказать поделикатнее к себе… становлюсь дураком, что ли. Пустопорожнее времяпрепровождение…

— Один день похож на другой…

— Я так спустя много лет после футбольной карьеры говорил про работу директора банка: «Однообразие разнообразных ситуаций». А тут все просто. Прилетаешь, например, на матч и не можешь утром вспомнить, в каком ты городе. Тренировка, потом, как ребята говорили, «по товару прошвырнуться», игра, отлет. Помню, когда в первый раз в Бухару прилетели, предложил: пойдем, там крепость, старые кварталы… Все: «Да брось ты, жара такая…» За эти годы я между делом закончил техникум. И вдруг как-то наткнулся на вывеску: «Вечерняя школа». Зашел, спрашиваю: «Как бы мне школу закончить?» Представьте себе школу в узбекском совхозе «Пахта-Арал»! Между прочим, это был не только в Союзе самый крупный хлопкосовхоз, но и в мире. Там уже тогда все дороги заасфальтировали, а основной стадион на 15 тыс. гостей (наш «Спартак» — на 12 тыс. — «КС»). Нас, футболистов, одевали с ног до головы… И вот я отправился к старшему тренеру за благословением: «Хочу 10 классов окончить!» Он не сразу ответил. Через два дня вызывает: «Почта, зайди». В команде всем клички дают — на поле ведь некогда имя орать. А на почту я постоянно бегал за письмами от любимой девушки. «Ты комсомолец?» — строго спрашивает. Ну, думаю, начинается… И продолжает: «Давай размен. Во-первых, будешь комсоргом, а то нас укоряют, что в команде нет комсомольской организации. Во-вторых, учиться будешь вместе с Зинэтулой из «Пахтакора»». Я даже заорал: «У него же три класса образование!» «Ничего, — отвечает мне тренер. — Подтянем, с директором договорились». Сашка страшно обрадовался — я на занятия, он режим нарушать: выпить любил, хоть и играл классно…

— С футболом и школой разобрались. А причем тут нархоз и высоколобая экономика?

— Когда я вернулся в Новосибирск, друзья рассказали мне про новый вуз, увлекли, хотя НИНХ никто не знал. Я пошел поступать на факультет планирования промышленности. Отговорили буквально на крыльце — дескать, лучше на факультет материально-технического снабжения, там спортсменов много. Так что, можно сказать, вуз я выбрал случайно. И очень горжусь, что прошел все этапы его становления с 1969 года по 1990 год.

— Вы же замечали, насколько отличались потребности снизу и возможности управления сверху?

— Это далеко не так. Не стоит свысока судить о советской экономике. На мой взгляд, советская кадровая система была лучшая в мире. Система здравоохранения, система образования — тоже. Мне партия много дала — товарищи внимательно следили за теми, кто растет профессионально и как организатор. Да и в экономике все не так плохо было, как сейчас описывают. Реформа Косыгина 1965 года много сделала для преобразования советской экономики — ввела основы хозрасчета, например. Это дальше, в конце 80-х, начался развал, и мне стало стыдно преподавать студентам те тухлые истины, которые рождались в высоких кабинетах. И я ушел. Во-первых, потому что стыдно. А во-вторых, мне надо было кормить семью. На дворе уже маячила перестройка.

— Все же удивительно, как вы в советские годы такие инновационные темы, в том числе своей диссертации «проталкивали»…

— Я три года учился в базовой аспирантуре «Плехановки» — для меня это была настоящая школа научной жизни, школа управления. Я до сих пор горжусь своей кандидатской на тему «Исследование отраслевых и региональных особенностей развития нетранзитных поставок». Мне трижды выговоры влепляли за использование иностранных терминов в преподавании советской экономики. Тезаурус, инкотермс, лизинг, логистика… Позже известный бизнесмен Дима Терешков у меня первый в Советском Союзе писал диплом по лизингу. А меня потом вызывали в партком и заставляли все перевести на русский. Но я не мог отказаться от международных терминов, так как базовая экономика границ не имеет. Так и сказал секретарю парткома: «Вы языков не знаете, так что не вмешивайтесь». А поскольку число благодарностей у меня каждый год на одну превышало число выговоров, он не смог меня зацепить.

— Где для своей аналитики брали данные? Разве статистика тогда ими на самом деле располагала?

— Хороший вопрос… Не знаю… Где угодно! Я писал на примере Управления материально-технического снабжения Западно-Сибирского района. Все приходилось обрабатывать вручную, брать «снизу». Десятки и даже сотни шоколадок ушли девочкам-специалисткам. Потому что в советской открытой статистике не было абсолютно ничего, все данные были «ДСП». Такой анекдот-притча. По сравнению с 1913 годом число писателей в Тульской губернии возросло в 59 раз. До революции там был всего один писатель. Правда, это был Лев Толстой. Вот и мы писали такие статьи «Товарооборот черных металлов по Западной Сибири возрос в 1,3 раза». После этого пять инстанций проверяло. И они сами не понимали, что проверяют. Требовали: «Напиши в 1,48». Ну хорошо… Я горжусь нархозом и «Плехановкой». За то, что вузы дали мне базовые знания. И еще за то, что я чуть ли не наизусть выучил Маркса. Его уважают во всем мире — кроме России.

— С чего началось ваше знакомство с реальным рынком?

— Я вырос в прямом смысле на краю Лескова лога, возле центральной городской свалки. Первые мои деньги я заработал «в полях» — мы сдавали кости, макулатуру. Кости, между прочим, важное сырье! Старьевщики меняли их на самый нужный пацанам товар: шарики, свистульки. Мы тогда от души хохотали над учеными — когда приходила машина мусора из СО АН СССР, всегда находили целые стеклянные молочные бутылки по 15 копеек. А их ведь можно было обменять на любой молочный продукт в магазине! Я так и делал, а мама мне говорила: «Вот ты — добытчик для семьи».

— Это вы больше играли в экономику, а когда погрузились в нее, в товарно-денежные отношения?

— Еще когда в техникуме учился — зарабатывал на списанных боксерских перчатках. Из них шили куртки, цыганам продавали. Выражаясь современным языком, рентабельность 500% получалась. А в институте начал ездить в стройотряды. В 1972 году в Искитиме очень уж круто заработали. К тому же ребята мне бонус дали за то, что я это как командир организовал. Поехал за тряпками в Москву — только там можно было нормальный костюм купить. Поселился в общежитии МГУ. Это был конец августа — как раз День первокурсника, а апофеоз — футбол, сборная МГУ играет против первокурсников. Меня просят: «Сыграй?» Я сыграл, и вроде неплохо. Тренер подходит: «Как со стипендией, как с общагой?» Я честно сдался: «Подставной!» Он потащил меня к декану. И тот принялся меня уговаривать перевестись к нему учиться. Я написал бумагу, получил визу академика Петровского на перевод. Но сначала решил посоветоваться в Новосибирске. Мама вздохнула: «Ну вот, картошку в Москву придется посылать…» А ректор Виктор Александрович Первушин ничего не сказал, только в гости к себе домой позвал. Я обалдел. Скромный студент третьего курса к ректору домой! И вот он мне несколько часов рассказывал про аспирантуру, карьеру преподавателя. У него на меня были виды… В итоге я стал первым выпускником нархоза, которого оставили преподавать.

— И все же трудно мостик к МАРП проложить, а тем более к бирже и банку!

— После 1986 года мне стало не хватать свободы в институте. Мне повезло, что я встретился с Абелом Гезевичем Аганбегяном и его командой. Это был глоток вольного свежего духа в экономике. Я тут же начал в их семинарах участвовать. Так вот, они разработали деловую игру, главное в ней — перелом сознания при переходе на хозрасчет. С этой игрой мы отправились по стране. Эти гастроли приносили нам колоссальные заработки. Сдуру первые полгода платил честные партийные взносы. Потом меня вызвали в партком и начали допрашивать: «Как ты можешь получать больше ректора?» Я сказал им: «Хорошо, буду платить как все». И с этого момента платил по 3 руб. с сотни.

— Какую максимальную сумму вы держали в руках?

— Наличными 10 млн долларов. Я Виктору Александровичу Толоконскому, помню, рассказывал, сколько входит в мой портфель — 1,2 млн долларов. Сотками… Так вот, в те же 80-е я познакомился с первым прообразом деловых клубов — Международным клубом директоров, который создал Абел Гезевич. В 1990 году я выступал на заседании этого клуба — а слушали меня, пацана, ярчайшие личности — директор Красмаша, Герой соцтруда Кузнецов, Борис Савельевич Галущак, Алексей Николаевич Горб, Глеб Алексеевич Ванаг… Я выступал с докладом о том, как работать в условиях наступающей дезорганизации материально-технического снабжения. И вот тогда впервые прозвучала слово «биржа».

— Неужели вам поверили?

— Дело не в этом. Когда я закончил свою речь на 20 минут, воцарилась жуткая тишина. Спортзал завода «Актюбрентген». И все 200 человек смотрят на меня и куда-то в потолок. И вдруг директор какого-то нижнетагильского оборонного завода громко произносит: «Буровишь много. Скажи лучше, где задвижки достать». Я собрался и отвечаю: «Диаметр какой?» А Абел Гезевич добавил: «Володечка, не тушуйся — ну что вы напали на молодого?! Ваши станки уже никому не нужны. Выпускайте бартероспособную продукцию!» Я быстро добавляю: «Настало время производить то, что покупается, а не покупать то, что производится. Это не я сказал — это западные товарищи». И пошли разговоры… Сначала мы создали Московскую товарную биржу, потом Сибирскую. У нас она просуществовала три года, выполнила свои функции.

— К тому времени вы уже развили идею клуба директоров — создали МАРП?

— Первыми в СССР, на следующий год будет как раз 30 лет. А спустя несколько лет многие члены МАРП стали учредителями и участниками биржи.

— Так много всего впервые, наверное, эти рекорды отражены в Книге Гиннесса?

— Нет, у них свои критерии — им нужно шоу. Мне когда-то объяснили, что в СССР сенсация — это когда собака укусила гражданина, но человека спасли. А в Америке сенсация — это когда человек укусил собаку. Мозги тогда повернулись, мне стало легче понимать и принимать американцев. Потом уже я в Америке чаще бывал, чем на Затулинке.

— Остались вопросы о банке. Долгие годы вы были генеральным директором Муниципального банка. Название обязывало, мне кажется, коммерческой структуре прислушиваться к чаяниям депутатского корпуса!

— Многие говорили: «Это же наш банк!» Дня не проходило, чтобы какой-нибудь депутат не звонил с требованием дать кредит на льготных условиях. Я всегда отвечал: «Проблем нет — удостоверение в залог, и вперед». Спесь пропадала начисто. Мы много раз спасали городской бюджет. Вы не поверите, но я помню дни, когда счете мэрии оставалось 10–12 тыс. рублей…

— Для вас перемена в структуре собственности этого банка стала личной трагедией?

— Я пережил ее очень болезненно, но… «Пришли иные времена, пришли другие племена».

— Рад бы обойти тему вашей утраты, но не могу. Зайду с другого фланга. Чем сейчас живет Фонд памяти им. Володи Женова?

— 16 лет назад мы потеряли единственного сына в авиакатастрофе в горах Алтая. Восемь ребят погибли по вине летчиков, которые полетели без всякой подготовки. Мы с женой создали Фонд их памяти. Помогаем сиротам, малообеспеченным. Помогаем и никого не спрашиваем, не просим. Меценатство, благотворительность, любовь к ближнему — сложная тема для России. По сравнению с другими странами мы все еще в каменном веке с точки зрения отношения к ближнему. Это еще одна из причин депрессивности нашего общества. Остальные я вам называть не стану. Вы и сами все знаете.


https://ksonline.ru/327606/kosmos-povsednevnosti/

Космос повседневности

Антон Веселов
Новосибирск — родина космонавта Андрея Курченко. Он называет себя когнитивным альпинистом, изобретателем смыслов, конструктором тишины, воспитателем себя и оформителем пустоты. На афише проекта «Люди как книги», героем которого АНДРЕЙ КУРЧЕНКО стал в начале сентября, значится и одна документально подтвержденная специальность — художник.

— Андрей, импровизация присуща тебе с самого начала личной истории. И по месту рождения — родился ты далеко, в Кызыле, и по месту приложения — потому что твои важные партнеры, вроде кинематографиста Сокурова или художника Слонова, находятся в совершенно разных географических условиях. К искусству тебя привела эта внутренняя свобода или музыкально-литературная семья?

— Любая категория предполагает антитезу. Если есть свобода — значит, есть несвобода. На самом деле у меня никогда не было особого выбора. Конечно, и отец-композитор, и отчим-писатель тоже многое предопределили. Я не плыл по течению, а действовал интуитивно-спонтанно. И сразу мой художественный профиль принимался обществом как очевидная данность, которая мне присуща с рождения.

— А как же тезис из того фильма, что люди творческого склада нуждаются в некотором руководстве?

— Не бывает нетворческих людей. Я на своем примере это доказываю. Я настолько много чем занимался и занимаюсь, что априори не могу во всем дойти до уровня искусства, но творчество не предполагает профессионализм, тут речь скорее о вовлечении и о любви к выбранному делу. Вот ты как-то спрашивал меня о работе с Александром Сокуровым. А ведь вышла сплошная импровизация. Сидел я в новосибирской «Сайгоне» — в кофейне на Красном проспекте, а соседом моим внезапно оказался Гена Новиков, который работал с Сокуровым. Разговорились. И Сокуров случайно, по пути из Кемерово в Питер, оказался в нашем городе. Познакомился и с ним. Я показал альбом со своими картинками. Киношники мне понаобещали, как они это обычно делают. Но в назначенное время и, правда, прислали сценарий. Я, как ужаленный в одно место, бегал по городу и всем транслировал свой восторг, что сам Сокуров прислал.

— Это такой приз авансом, ни за что?

— Именно! У меня не было вот этого момента карабканья на Олимп. Ведь чтобы обеспечить себе вход в среду, нужно добиться признания. А мне этот доступ как-то запросто дали. И вот я сижу в кофейне с Александром Николаевичем, и он мне говорит: «Ну что ты дергаешься? Ты уже сам бог и царь. Твори, живи и радуйся». Потом мою картинку он выбрал для афиши своего фильма «Круг второй». Нудно-мутное великое черно-белое кино о сыне, который приезжает хоронить своего папаньку. Тема резонировала, попадало в самое сердце. По иронии судьбы афишную картинку я — в тот год выпускник художественного училища — незадолго до встречи с Сокуровым приволок на просмотр. И на ней жирно намалевали мелом двойку. Картина эта пропала, а потом, говорят, всплыла  на западных аукционах за бешеные миллионы.

— У тебя уже тогда, в начале 80-х, включился режим бессребренничества, «художественного андерграунда»?

— Причем, буквально: жил на улице Шамшурина в подвале. Это же наступили веселые времена перестройки, мои друзья срочно решили выращивать то ли грибы, то ли кроликов. И оформили на себя этот подвал. Но что-то пошло не так, и они предложили мне его временно занять под свои проекты. Я вспоминаю это время с благодарностью: много проектов было в этом подвале с земляным полом, много контактов интересных. Я там выкапывал яму, заливал воду, выпускал карасей, они в этой мути оживали, и мы с какими-то американцами отправлялись на подводную рыбалку. Проект назывался «Станем на метр ближе к Америке». Потом выяснилось, что примерно в это же самое время копали и с другой стороны. Так что две сверхдержавы тогда стали ближе на два метра.

— Я вот держу в руках невероятный артефакт — книгу отзывов на твою выставку 1989 года, которая прошла в ГПНТБ СО РАН. Приговор гостей в диапазоне от «Андрей, ты велик» до «За вашу мазню — на Соловки». Был и один дельный совет: «Может, вам заняться фотографией?». Ты как тогда к критике относился?

— Прислушиваюсь. Например, стал членом Новосибирского отделения Союза фотохудожников России. Что касается творческих и выставочных площадок — самой важной считаю свою мастерскую от театра «Красный факел». Я на службу поступил в 1991-м и промантулил художником и бутафором 17 лет. Как я ни сторонился театра, меня всегда к нему прибивало. Вот и театр Афанасьева на моих глазах появился, и проекты общие были. Сейчас снова театральный проект в ДК «Энергия», сегодня премьера как раз…

— Мне кажется, что с начала 80-х годов и бытовая, и художественная твоя жизнь, и даже все общественные высказывания имели театральную природу. Этакий бесконечный перформанс!

— Да, это все дни из разряда современного искусства. Что-то непонятное происходит с продуманным сценарием и посылом. Много чего вытворили на улицах и площадях Новосибирска и других городов. И мне до сих пор вся эта активность по душе. Вот только что провели на Затулинке фестиваль Ultima Thule. Идти не в зрительные залы, где все готовы и чего-то конкретного ждут, а в места, где никто не готов тебя принять. Такого зрителя важно растормошить, включить в процесс. Когда надеваешь красный нос, тебя сразу начинают безболезненно принимать.

— Театральность — часть предпилотной подготовки перед первыми запусками в космос. В 90-х сложилась арт-группа «Космонавт» (Курченко, Лещенко и Зонов) и полетели…

— Первый перформанс у нас сложился с Максимом Зоновым. У него были какие-то личные проблемы, шерше ля фам, он жил у нас дома, спал под моим столом. Мы много говорили. И из всей этой болтовни выплыл проект «Еда-сон». В 1995 году мы показали его на сцене театра Афанасьева в их тогда маленьком зальчике в «Кобре». Поставили стол, стулья. Сели и начали выпивать-закусывать, общаться. Акция по привлечению внимания непосредственно к жизни. Пританцовывали, стихи читали. Я манифест написал. А после антракта показали слайды и закончили сейшном — Олег Лапин на барабанах, я на басу, Максим на гитаре. Пользуясь словами Бродского «творчество — видовая задача человечества». А самый главный процесс — сама жизнь. И тут важно обладать вниманием и любопытством. Через внимание открывается художественная ценность каждого момента. Ты хорошо играешь на гитаре или плохо? Но это как дышать — я играю, это мое естественное свойство. Я играю не потому, что хорошо, а потому что как же иначе. Не обязательно все это должно выражаться в конкретных произведениях — человек и есть произведение искусства. Да, космонавт — не только метафора, дескать, все мы космонавты в безвоздушном пространстве. Я по-настоящему интересовался астрономией, в телескоп на небо глядел. Однажды видел на Луне какую-то красную «колбаску», она отлетела, я буквально завизжал, не зафиксировал, да и свидетелей не было.

— Интересно, как искусство свободного волеизъявления и самочувствования сошло с центральных площадок на периферию — на Затулинку, в Приморье. Сейчас уже сложно представить шествие художников по Красному проспекту, как это было в 1996-ом. Что-то изменилось в ощущениях самих художников или город больше не допускает толику эпатажа и раскрепощения?

— Никогда никакого притеснения я не чувствовал. У меня не было конфликтов с властями или представителями закона. Многие просто не понимали, что я делал, и не знали, к чему придраться. Властям, конечно, не выгодны все, кто занимается творчеством, у них слишком много фантазии и свободы. Они не подотчетны, не в системе.

— Художник Константин Скотников называет тебя «курлыкой» и этой вкрадчивостью и всеобщей любовью объясняет твои выдающиеся коммуникативные навыки. Ты свой для любой аудитории: и для заказчиков интерьеров, и для ищущей новые возможности творческого приложения сил молодежи…

— Самое важное — найти человеческий контакт. Мне всегда это помогало. Я и правда основательно занимаюсь интерьерами, оформляю рестораны и клубы. Без плохих сентенций я многих заказчиков называю пациентами. Потому, что они действительно не знают часто, чего хотят. Поговорить, доказать, что мне работа интересна, первична любовь, а не деньги — важно. Это снимает зажимы. А заказчики, как и талантливая молодежь, становятся хорошими друзьями.

Почему широта этих моих присутствий так бросается в глаза? Потому что мир распался на секты — физиков, кришнаитов, поэтов, художников, ВДВшников. У всех своя терминология, ограничения, квоты. Устаревшее это деление! Все хорошее находится где-то вместе, рядом. И точно ты не ограничен какими-то профессиональными навыками и дипломами. У меня давно зреет проект,  надеюсь, мы его с Васей Слоновым реализуем — собрать людей искусства, науки и религии. Задать им тему «Вечный двигатель», чтобы каждый попробовал его изобразить, описать. Поселить их в одном домике и запереть надолго. Говорить ведь будут об одном и том же! И выяснят, что созданы из одного теста.

— Ты стенки этих несообщающихся сосудов давно подтачиваешь как вода: читаешь псевдонаучные лекции, строишь самодвижущихся кукол, формулируешь псевдорелигиозные трактаты. Сила слова проявляется в манифестах к проектам. А есть законченные книги?

— Когда что-то открываешь для себя, начинаешь записывать, понимаешь, что все это тысячу лет как уже высказано. И хорошо! Я сейчас много занимаюсь проблемой мозга, вопросами сознания. Я пришел к неутешительным выводам, не случайно проект у меня называется «Тюрьмозг». Все, что с нами происходит, случается в первую очередь у нас в голове.

— Люди делятся на две категории: одни заботятся о своей эффективности и пытаются еще больше воткнуть событий в свой день, а вторые  ратуют за освобождение разума, об изъятии из обихода всего лишнего. Ты на втором пути?

— Я против такой оценочности и двойственности: глупый/умный, эффективный/свободный. Однозначно ответ посередине, в молчании. Язык нам дан для размышления. Любое высказывание — символ. А symbol в первоначальном переводе значит «вместе». Отсюда исходная  двойственность, разночтение, зависимость от контекста и слушателя. Речь девальвирует само высказанное понятие. Наш мозг ужасно радуется, когда тело делает что-то простое и понятное. Рубишь дрова — мозг счастлив. Начинаешь решать сложную задачу — теряет силы, волочет в сон. Я вот очень люблю подметать. Это приятно и полезно. Креативная задача требует много усилий, этим задачам требуется банальный противовес. Я цепочку этих размышлений веду к тому, что мозг — это атавизм. Как хвостик. Он выполняет сдерживающую функцию. А подсознание устраивает всякие пляски в виде картин и симфоний. Особенно если предположить, что человек — переходная стадия от обезьяны к компьютеру. Становясь наблюдателем на этом пути, ощущаешь дефицит правильных слов.

Этими словами ничего не скажешь
ими только думать или танцевать
молча в воду мокрую изредка приляжешь
сильно много сразу станешь понимать



https://ksonline.ru/327053/otklyuchit-kontrol-velikih

«Отключить контроль великих»

Антон Веселов
 

Новосибирский график КОНСТАНТИН СКОТНИКОВ, герой проекта «Люди как книги», рассказал в ходе встречи в Областной библиотеке об анархизме, Вадиме Репине, инфантилизме и поэзии.

— Фантастический рисовальщик, способный шариковой ручкой передать полутона, создать гиперреалистичный портрет, то есть художник, владеющий ремеслом, доступным мало кому из смертных, внезапно переходит на перформанс, инсталляции и фроттаж. То есть занимается тем, что доступно абсолютно каждому. Это тогда, в 90-х, казалось неким самоотречением…

— Это была попытка переработать ту информацию, которую дала жизнь. Воспитанником школы-студии, студентом Сибстрина и потом, педагогом, я очень уж старался и, наверное, кое-чего достиг. Еще третьекурсником я написал четверостишие: «Лучше жизнь прожить педантом — пусть не хватит до конца! Скрупулезным дилетантам — будет правда образца!». Я тогда уже был загружен тем, что должен стать образцом. Спустя едва ли не 40 лет я начальству в Союзе художников так ответил на подарок — на заседании всем нам вручили Рафаэля — дескать, да, всю жизнь стремился-стремился достичь высот Рафаэля, но не дотянул… Представьте, на каждого художника, с самого детства давят эти фамилии. А потом еще поддавливают Жиль Делез и прочие. Они все поддавливают — не только старые, но и новые. Мне хотелось выскользнуть из-под этого давления, отключить контроль великих. Это, видимо, еще детско-юношеский комплекс, что выскользнуть из-под давления нужно. Грудная клетка — культиватор анархизма. Художник сам себе вынужден быть царем.

—  А литературная манифестация… Почему она прорвалась вместе с потоком современного искусства? Ведь ты формулировал всегда! До конца 90-х, мне кажется, ты в меньшей степени был публичным автором текстов от первого листа, скорее, архивариус.

— Я попробую себя защитить от таких высоких дефиниций. Не скрою, я художник и в каком-то смысле дилетант. Я читал Делеза, но я не специалист в этом Делезе. Там такой темный лес… Я пытался вникнуть в ту или иную плоскость культуры. Читал я много, но в какой-то момент я с ужасом был вынужден признать, что ничего не помню. А зачем время-то ушло?! Особенно когда я тяжело заболел и был вынужден себя позиционировать как инвалид, в этот момент я понял, что ВАШИ проблемы меня не волнуют, я обособленный, сижу и читаю. «Дон Кихота», например, прочитал — то, что пропустил в юности. Как говорил Хайдеггер, большой корпус литературы по трем темам:  еврейство, репрессии и современное искусство… А что касается литературы, в 1973 году начал пробовать кропать, пописывать… Как всякий молодой человек, я пытался играть на гитаре и писать стихи. Тогда, в 15–16 лет у меня еще и амбиций никаких не было,  просто пробовал. И даже больше 40 лет я все держал в столе. И только в 2015 году стресс  —  увольнение из альма-матер — меня подтолкнул использовать в своих корыстных целях бесцельно прожитые годы. Вообще, все нужно использовать. Ты художник  —  это твой материал. Влюбился — используй. Бросили — тоже в дело. И радость, и горе — все это строительный материал, все отправляешь на переплавку. Правда, сделать это оказывается довольно сложно. Вопрос: как же это сделать?  Помогло общение с арт-группой «Синие носы» и с ее участниками лично.

— С конца 90-х, со времен «Носов», в которых ты тоже состоял, перформансов от лица вымышленного персонажа Crispinus, как мне кажется, у тебя был период литературы и самоистязания. А в 2015 году серией наделавших много шума выставок ты вернулся в стан графиков, не отказывая себе в философствовании, теперь уже прямо на графическом листе…

— В 1993 году как-то так случилось — и естественно, и чудотворно меня приняли в члены Союза художников. Отправил работы на выставку, начальству понравилось, решили всех участников принять в СХ. И вот, получив членский билет, я подумал: вот она, свобода! Теперь будем делать то, что хотим. Кажется, теперь мне не нужно прогибаться под этот мир… К чести моих коллег они никогда не были ко мне настроены враждебно. Не превозносили, но и не хулили  —  соблюдали нейтралитет. И вот только три года назад, когда я открыл для себя Instagram, я понял, что такое поклонники. Супруга не любит это слово  (я ведь не эстрадный певец), но я по-настоящему вижу отклик аудитории. Она у меня небольшая, но верная. Эти люди — от 50 до 150 человек — оказывают мне внимание. И ради них я пишу. Я не стадионный артист,  с ужасом смотрю на футбольные страсти…

— Логично задать вопрос про «Синих носов». Группа вышла из шутливой видеосерии, но теперь, благодаря грамотному продвижению непривычных для европейцев архетипов сибирскости, брутальности и дикости,  ребята вошли в высшие сферы современного искусства. Ты был с ними на старте, но потом сошел, когда до стадионов было уже рукой подать…

—  С 1999-го по 2007 год я был с ними. Да и не стадионы там — число поклонников отличается в разы, а не на порядки. Арт-группа «Синие носы» была тактически точна. Продуманно и выверенно они избрали форму социализации самого искусства, самого художника и его продукта. Все мы ощущаем себя скромными парнями и толстенькими некрасивыми девочками и вообще черт-те кем мы себя ощущаем с детства. И вот ребята бодро и с энтузиазмом из этих, казалось бы, негативных самоощущений начали формировать продукт. Упаковывать маргинальность, дикость, заброшенность, некомпетентность, порочность в востребованный продукт. Изначально группы-то и не было. Ролики с «носами» сняли Зонов, Булныгин и Мизин в 1999-м, а группа появилась только в 2003-м, когда Александр Шабуров и Вячеслав Мизин приехали на триеннале современного искусства в Вильнюс и не нашли себя в списке гостиничных постояльцев. Оказалось, их записали как Blue noses. Администрация гостиницы, сама того не ведая, «приклеила» название группы. До этого времени скорее это было открытое движение без четко выверенного состава. А потом Олег Кулик пригласил группу участвовать в параллельной программе Венецианской биеннале и «хиротонисал» «Носов». Они стали завсегдатаями международных смотров современного искусства. Моя же последняя совместная с ними съемка случилась в 2007 году. Для меня это сотрудничество было полезным и в каком-то смысле неизбежным. Возвращаясь к вопросу об отходе от реализма и гиперреализма, от любых традиционных форм…  Во мне самом это зрело, являлось тормозом. С одной стороны, постоянная педагогическая деятельность отгораживала меня от жизни в искусстве, а с другой стороны —  традиция, которая казалась непроходимой. Традиция виделась мне невероятно длинной дистанцией… Чтобы дойти до искусства, нужно несколько жизней прожить, чтобы достичь высот Рафаэля, Репина и других наших всех…

—  И все же переход этот был совершен не до конца. С одной стороны,  отринул уникальный, мало кому доступный язык графики, переключившись на «идейное», не слишком ремесленное искусство, но с другой стороны, снабжал свои проекты такими культуроведческими текстами, что едва ли кто-то чувствовал себя уверенно рядом с интеллектуализмом Crispinus,  то есть ты подчеркивал свою исключительность, владение тем, что другим недоступно!

—  Художник, я думаю, владеет всем, чем владеет простой смертный, но и кое-чем еще. Как говорил Дмитрий Булныгин, «маленький прирост». Сделай что-нибудь и оцени — сделал ли ты «маленький прирост» или ты эпигон и просто повторяешь кого-то. А насчет словомудрия и псевдоаналитичности… Надеюсь, что было, то прошло. Некоторое время мне пришлось напрячься, настроиться, взять себя в руки, самоопределиться. Но этот период внутренней смуты, лукавого мудрствования закончился в прошлом веке. Я долго был перенапряженным, сложным ребенком, инфантилом. Из ступора вывели «Синие носы», спасла гаражная галерея White cube и другая активность 2000-х. А в 2015 году я сделал видеопроект «Иногда они возвращаются», то ли сам перед собой отшутился, то ли перед зрителем. Время от времени хочется разобраться с бесцельно прожитыми годами. Хотя, они не бесцельные, конечно, а инкубационные, многое определили. В 2016 году показал свои ролики и фотографии в SOMA (space of modern art, громкое название крошечной галерейки), что символизировало  мою, так сказать, реинкарнацию. В прошлом году сделал выставку «Произнесенное и услышанное или записки маньяка-оформителя» с благословения тогдашнего куратора «Пространства АртЕль» Маяны Насыбулловой. А в этом — большую выставку «Те самые сто друзей» в «Подземке».

—  Еще одна важная линия — самоирония на уровне материала. Обе упомянутые выставки сделаны на необычном материале. Основа — не шикарный холст и не строгий лист — тряпочка!

—  Мифологема тут простая. Сидел художник-оформитель в советское время, писал какие-то плакаты и лозунги. Время шло, социализм заменился капитализмом или совсем уже какой-то дикостью. А ты сидишь и вынужден писать  на уровне самогенерации, потому что втянулся уже. Но уже наполняя их каким-то лирическим содержанием. Хотите — верьте,  хотите —  нет, но я не могу не писать. Это моя сущность, это моя личность. Для меня жизнь — это поэзия. Лирические отступления, воспоминания, встречи, благословения. Вот, например, «Новосибирцы жаловались Дмитрию Александровичу Пригову, что нет у них своего ТАКОГО. Тот ответил: «У вас есть Скотников». Новосибирцы подумали: «Мало ли что он скажет… Пушкин бы так не сказал». Новосибирцы так высоко задрали планку, что будь тут хоть Приговым, хоть Пушкиным, хоть Скотниковым… У нас есть одна безотносительная высота — Вадим Репин. Есть такая высота, до которой нам, саламандрам, рептилиям, не дотянуться. Поэтому нужно спокойно отнестись к рептилоидному состоянию. И пописывать себе стишки и картинки. На эту тему у меня тоже есть размышления: «Бубню. Дорого». И телефон.

http://www.chslovo.com/articles/9046583/

Во что обуть региональные бренды?

№ 32(1117), 15.08.2018 г.

Наверное, многие заметили, что с приходом на рынок больших брендов канул в Лету местный рекламный дизайн. Этот вид искусства в свое время представлял новосибирский художник Олег Семенов, который стал героем творческого проекта «Люди как книги», придя на встречу со своими поклонниками в областную библиотеку. О прошлых временах и о том, что ожидает дизайн сегодня, Олег Германович рассказал в беседе с бессменным ведущим проекта Антоном Веселовым
— Олег — человек, который выступает в нескольких ролях одновременно. Во-первых, как педагога его знает молодая поросль, мечтающая стать дизайнерами. Во-вторых, он организатор масштабных форумов, в которых принимали участие представители из самых неожиданных уголков земного шара. Наконец, его вклад как дизайнера и художника -– в последние полгода у Олега наблюдается просто взрыв творческой активности: практически каждый день художник Семенов выкладывает на своей страничке в Фейсбуке совершенно невероятные работы. В связи с чем вопрос: что будет с этим наследием? Когда ждать выставку?
— А надо ли? Люди же видят, и, собственно, это и есть выставка -– почему бы не сделать ее в таком формате? Делать же проект для того, чтобы пришло посмотреть еще 15 человек, не имеет смысла. 
— Когда ты преодолел барьер между компьютерным миром и материальным? 
— После окончания института, конечно, было важно, чтобы и офорты, и гравюры — все было по-честному. Потом надо было кормить семью, и я занялся дизайном, и компьютер стал моим главным инструментом. Последние полгода решил начать опять рисовать, но только я не вижу в этом никакой ценности, поскольку эти работы никому не нужны — это больше удовольствие от жизни. Каждый день час-полтора я занимаюсь чем-то таким, что не требует от меня никакой обязательности, никакой заказчик в этот момент не говорит мне, чего надо сделать, чего не надо. Захотелось нарисовать такую картинку –- нарисовал. Да, есть проекты, в которых я выступаю как иллюстратор, но там есть рамки: или это стилистика, или это сроки, или содержание и прочее. Так что то, что публикуется в Фейсбуке –- это для души. Дизайнером же сегодня, с точки зрения  существования, быть выгоднее, чем художником средней ноги. 
— Дизайн здорово оказывает влияние на жизнь: и промдизайн, и книжный дизайн — это те самые вещи, с которыми человек сталкивается каждый день, в отличие от выставочной деятельности. Ты чувствуешь свою ответственность за наполнение? Например, есть носитель определенной идеи — какой-то медицинский препарат, и в зависимости от того, насколько он хорошо обут, одет в графические формы, настолько к нему мы проявляем и доверие как потребители. 
— Есть такая внутрипрофессиональная шутка — что мы работаем в мусорную корзину: ты делаешь упаковку, а вечером вышел мусор выносить —  вот она, твоя работа. С другой стороны, к сожалению, в России до сих пор я не наблюдаю внятного отношения со стороны заказчиков: мы все еще к этому относимся как к какому-то украшению –- очень мало заказчиков смотрит на это как на средство повышения продаж, на какие-то маркетинговые инструменты, с помощью которых можно увеличить оборот и получить прибыль. 
Что касается ответственности –- ну, на уровне, как мама с папой воспитали: надо просто сделать хорошо.
Сегодня надо что-то менять, иначе мы не сдвинемся. Недавно со студентами разговаривали про современный культурный плакат, где я показывал  фотографии улиц Цюриха с висящими  культурными плакатами. Ну, дай бог, чтобы что-нибудь подобное когда-нибудь появилось и у нас: очень качественный, очень современный, совсем другой язык. Я не буду говорить, что мы видим на наших стендах, которые рассказывают о культурной жизни казенным языком. И вроде бы все  это понимают, но  ни театры, ни филармония  не готовы к переменам (хотя год от года их плакаты потихонечку становятся лучше). 
Единственное, наверное, можно о Новосибирске в этом плане сказать о театре «Глобус»: когда несколько лет назад Игорь Гурович сделал им рестайлинг, он заодно подарил им общее директивное направление  в плане афиш. И сейчас работающая в «Глобусе» девушка трепетно старается (привнося, конечно же, свое)  эту историю культивировать. И эти плакаты заметны в городе — это не просто фоточка с прогона и название спектакля.
— С точки зрения мастера, можешь вспомнить какую-нибудь классику дизайна, сделанную в Новосибирске? 
— Если вспомнить былые времена –- это магазины, компании, которые возникали и которых было много. Сегодня как возникают, так и умирают, пожив совсем чуть-чуть. Раньше же был кураж, и у дизайнеров, и у предпринимателей. В полумарафоне Раевича мы участвовали на голом энтузиазме. Мы сами на набережной натягивали флаги —почему-то нам хотелось. 
— И эти человечки до сих пор узнаваемы.
— Да. И, наверное, успехов сейчас нет, потому что зашли большие бренды, региональных брендов почти уже не осталось. Соответственно, они развиваются вяло, и экспериментировать им ни к чему.
— Здесь находились российские компании («Инмарко», «Кириешки»), у которых были крутые слоганы, а вот графического написания не случилось. Почему не появились логотипы, какие-то узнаваемые рекламки, которые стали бы частью наследия мирового дизайна, ведь вроде бы и деньги были, и силы… 
— Даже если это и возникало, то это нужно было поддерживать и развивать. Возможно, если бы была возможность регионального развития и роста отсюда, из Новосибирска, то, может, что-нибудь и появилось бы. В нашем городе было 500 рекламных агентств! Где они? Даже последнее —наружная реклама — вся ушла в небытие. Потому что заехал большой бренд — он приехал со всем своим, включая вывески на фасадах. 
— Когда-нибудь появлялась идея сделать законченное портфолио своей студии «Бизон» — взять и напечатать на хорошем картоне, на бумаге лучшие работы с описанием деятельности? 
— Попытки были. Но, к сожалению, это все очень быстро стареет. Это все было хорошо, интересно и прорывно на тот момент. 
— А в каком году появилась студия?
— Наверное, в 1997. Потому что в 1998 году как раз был первый фестиваль «Идея», который делал Филюрин. 
— Хлебное время перед кризисом.
— В общем, да. И, кстати, на этот первый фестиваль приезжал Эндрю Роллин, на тот момент президент Epica  (одного из самых крупнейших европейских фестивалей рекламы)  и вручал нам Гран-при на сцене ДКЖ. Было приятно и круто. И потом годик-полтора мы были такие крутые дизайнеры Новосибирска. 
— Ценник сразу подкрутили?
—  Ну, насколько тогда было можно (смеется).
— Чем вообще отличаются рынки и школы –- московская, питерская и новосибирская?
— Понятия «новосибирская школа» нет вообще — это все отзвуки всего остального. Нет внятно сформулированной истории: почему мы такие. Есть, например, польская школа плаката.
— Не соглашусь: новосибирская школа плаката есть: молодцы были ребята в 80-е годы!
— Но это кончилось — это не школа. Школа же имеет некую преемственность. Здесь же изначально, как минимум, не было мощных корней. 
Но я не говорю, что это везде и повсеместно в Новосибирске  — здесь есть очень чудесные научные школы. И я был бы счастлив, если бы что-нибудь произошло и в сфере дизайна. В свое время мы с Геной Бухановым хотели сделать интернат для одаренных детей и пособирать по районам таланты — такое ФМШ для художников. И даже предположили, что на тот момент начинающий разваливаться ВАСХНИЛ мог бы быть таким форпостом — и вроде как бы и в городе и вроде чуть-чуть за городом. Но не случилось: не нашли поддержки.
— Сейчас Женя Шалина-Шестакова, наш замечательный живописец, портретист, продолжает эту идею,  мечтая о технопарке для художников-живописцев. 
— Да, мне кажется, в Новосибирске есть определенная прелесть в плане отдаленности его от центров. Эта оторванность от лишних соблазнов, возможность заниматься чем-то своим самобытным мне кажется очень ценной и могла бы быть культивирована где-то не в Москве и Санкт-Петербурге, где более все динамично и вектора постоянно меняются, а здесь, где возможно было бы сделать очень серьезную школу. 
Все равно сейчас общий тренд –- это архаика: все возвращаются назад, все наигрались в чистый компьютер, и ценность чего-то рукотворного сейчас зашкаливает. Умение рисовать Европа и Америка почти потеряли. Есть, правда, китайцы, которые фору дадут всем. 
Но возможны вливания, как в 70-е годы, когда был большой приток художников с хорошим образованием из Москвы и Питера, потому что им предлагалось работать, мастерские и прочее, и люди молодые, конечно же, с удовольствием ехали, как-то начинали здесь развиваться –- это учителя моего поколения. И эти люди много привнесли в культурную жизнь Новосибирска и дали какой-то толчок к немножко другому отношению к жизни, потому что они приехали со своим менталитетом.
— Пока ситуация меняется на противоположный вектор: сейчас художники сталкиваются с переоценкой своих мастерских — им придется платить, в среднем, в три-четыре раза больше. А  художники наши –- не слишком богатые люди: продажи случаются, но не слишком часто, и эти деньги обычно размазываются по всему году, особенно это касается чисто художников, которые ничем другим (ну, разве что кроме минимального преподавания) не занимаются. Те же художники, которые устроены в смежных областях,  чувствуют себя нормально, но и они при таком уровне цен будут отказываться от мастерских, особенно это касается тех людей, которые занимаются скульптурой. Они не могут ваять  дома, а мастерские большие, высокие, и если рассчитывать по метражу, то у кого-то 30, у кого-то 40 тысяч ежемесячная плата выходит –- это очень большие деньги. Как сегодня художник существует в Новосибирске?
— У государства сегодня нет художникам социального заказа, то есть государству художники не нужны. Вот  депутаты и предлагают художникам платить за мастерскую, как за любую коммерческую аренду. Осталось прикрыть музыкантов, театры, и начнется для кого-то «хорошая» жизнь.
Что бы ни говорили про советское время, но тогда был Худфонд, который выполнял свою часть задач, и работа художникам находилась. При отсутствии же идеологии очень трудно ждать от государства каких-то заказов.
— Возвращаясь к внутренним брендам: в этом деле важно создание школы. А школа -– это верность традициям. Как раз Олег эти традиции не только формирует и передает -– он сам –- представитель традиции, ведь преподавать в вузе, который тебя воспитал –- это служение. 
— Наверное. Я педагог в  четвертом поколении, то есть  моя прабабушка была педагогом. Но мои родители уже были художники. Я вырос в этом –- в художественных школах, между мольбертами, мастерскими, выставками, и у меня не стояло вопроса, чем заниматься дальше. Это комфортный для меня мир.
— Когда мы вернемся к удовольствию наблюдать лучшие мировые торговые знаки, вообще всяческий графический дизайн?
— Недавно в Москве под восторженные отзывы голландцы показали новые плакаты с 3d-метками, то есть  на плакат, кроме изображения и букв на японском языке, нанесены 3d-метки, которые считываются смартфоном, и ты видишь плакат на английском языке, на русском и так далее — это так называемая дополненная реальность.
Лет пять назад появились безу-мные глитчи, какие-то дерганные изображения. В вебе появился брутализм, который, с одной стороны, критикуют, но, с другой стороны, он имеет место и  очень актуально проявляет себя.
Что же до фестивалей, то на территории России остался последний фестиваль, который изначально заявлялся как всероссийский — «Золотая блоха». В общем, ничего более интересного не происходит: момент изобретательства, новизны на уровне торговых марок куда-то сейчас ушел.
— Помимо того, что Олег взращивал кафедру дизайна на худграфе, он еще взращивал и Новосибирское отделение Союза дизайнеров России. Что сегодня предлагают профессиональные организации своим членам?
— Я себе поставил цель –- создание центра развития дизайна в Новосибирске, который позволит людям повышать свою квалификацию. Но для этого нужно специальное пространство (современное искусство требует 50 видеопроекторов, а у нас всего две розетки) и мастерские, где люди могли бы не только теорией заниматься. И, конечно, такой центр требует большой экспериментальной базы. 
— (Вопрос от студентов из зала): Что нужно нам, студентам, учитывать в дизайне, чтобы он был востребован?
— Смотрите глазками -– в нашей профессии никто этого не отменит. Насмотренность — это самое важное. Не ждите, что вам кто-то расскажет, как нужно сделать. Делайте так, как вам не говорят или не делайте так, как вам говорят. Но будьте с аргументами за пазухой.
Легко рисовать картинки: здесь нет критериев. Дизайн, к сожалению, другая история: у нас есть прагматическая составляющая:  он должен выполнить свою функцию. 
— Существует ли студия «Бизон» сейчас?
— Только в наших головах и сердцах. Два раза в реку не войти.

Записала Яна ДОЛЯ


https://ksonline.ru/324296/v-novosibirsk-za-evrejskim-schastem/

В Новосибирск за еврейским счастьем

Новосибирску везет на дипломатов. Они не сухо представляют интересы своего государства, а весьма эмоционально наживают вокруг себя интернациональные семьи единомышленников. Первый секретарь Посольства Государства Израиль БОЛЕСЛАВ ЯТВЕЦКИЙ стал первым гостем проекта «Люди как книги» с дипломатическим статусом и первым государственным мужем, повстречавшимся с общественностью буквально на траве Первомайского сквера.

— Вы в Новосибирске с 24 ноября прошлого года. Адаптировались? Когда говорите «на родине» или «дома», что имеете ввиду – Новосибирск, Одессу или Израиль?

— Я очень горжусь тем, что родился в Одессе, это моя малая родина. И все же своим настоящим домом я считаю страну, которая меня сделала – это Государство Израиль. В Новосибирске у меня уютная квартира, прекрасный коллектив и уже много друзей, но все же пока это для меня второй дом. Летом совсем хорошо, зимой – хоть я и выносливый человек – труднее. Зима не заканчивалась до мая!

— Это в вашу честь!

— Да, наверное, это мое еврейское счастье. Кстати, на традиционной встрече мэра Новосибирска с дипломатами я высказался о своем видении города так: «Все нравится, прекрасный город. Но есть одна просьба! Пожалуйста, попросите, чтобы началось лето». И вы знаете, на улице тут же потеплело.

— В представлении обывателя представители дипкорпуса – из особой касты, этакие небожители с жестоким всеобъемлющим образованием. Но вам удалось пробиться наверх без своячников. Разнорабочий стал дипломатом – так ведь не бывает!

— Я не чувствую кастовости, во всяком случае, в Израиле. В России я часто слышу выражение «страна возможностей». Так вот, для меня Израиль – страна колоссальных возможностей. И я тому пример. Я репатриировался из СССР в 1990 году. В 26 лет, с инженерским образованием, женой, трехлетним ребенком и мамой.

— А я сразу заподозрил в вас гуманитария…

— Одесса – культурная столица Украины. И у меня всегда была тяга к искусству – писал музыку, стихи, пьесы, играл на фортепиано и на гитаре. В моем Политехе был студенческий театр эстрадных миниатюр – и я попал в этот театр! Руководил им, кстати, один из сподвижников Михал Михалыча Жванецкого — Эдуард Колтынюк. Так что институт я заканчивал как-то параллельно…

Так вот, на волне большой Алии я перебрался в Израиль. Поначалу «хлебнул», конечно. Работал на стройке, вывозил мусор. И хоть я был готов к трудностям, в какой-то момент решил – достаточно, пора начинать делать карьеру. И тут же принялся глубоко учить иврит – на что можно рассчитывать без знания государственного языка?! И постепенно стал продвигаться по карьерной лестнице. Работал в крупнейшей израильской компании по производству красок — консультантом по маркетингу. Вошел в Ассоциацию предпринимателей Израиля в качестве руководителя проектов, а через полгода — по стечению обстоятельств – принял пост заместителя гендиректора. Наконец, выиграл конкурс на должность гендиректора компании высоких технологий, проработал в этом качестве три года …

— Времени до вашей первой дипмиссии остается все меньше – мы дошли до 2005 года, а у вас еще даже «следа» дипломатического нет!

– Как раз в это время правительственная организация «Натив» при канцелярии Премьер-министра Израиля проводила отбор кандидатов на курс дипломатов. Жена недоумевала – зачем мне вся эта перезагрузка, но спустя год я окончил курс и поехал главой нашего представительства в Санкт-Петербург.

— А в свободное время написали культурологическую диссертацию?

— Да, но это уже было несколько позже, после возвращения из дипмиссии. Диссертация называлась «Динамика межкультурных отношений Израиля и России конца XX — начала XXI веков».

— После Питера вас отправили в родной город – в Одессу, редкий случай…

— Я вернулся в Одессу дипломатом в 2014-ом. Как Первый секретарь Посольства Израиля руководил нашим Представительством по югу Украины. В одном лице был и директором Израильского культурного центра, и консулом.

— В юности мы с друзьями курили папиросы «Сальва» и считали их самыми смешными – потому что они были из Одессы. Это правда такой веселый город? Там действительно все такие юмористы?

— В Одессе люди ироничные и самоироничные. В этом сказывается сильное влияние еврейского населения – еще сто лет назад евреев там была половина. Одесса и Новосибирск похожи. И здесь, и там много открытых и легких на подъем интеллектуалов, в обоих городах представлены больше сотни национальностей (в Одессе – 130, в Новосибирске – 140). Жителям этих двух городов легко найти общий язык – они толерантные с неснобистским отношением к людям, со стремлением понимать друг друга.

— В Новосибирск вы приехали в особенный год – к 70-летию Израиля запланировано много важных культурных мероприятий. Что нельзя пропускать?

— Часть проектов мы уже осуществили, часть впереди. В декабре, в канун еврейского праздника Ханука, нам предстоит Неделя израильской кухни и Фестиваль израильского кино. Жители Новосибирска смогут насладиться просмотром лучших современных фильмов, созданных нашими кинематографистами. Мы приглашаем всех на встречи с израильскими шеф-поварами и на дегустации блюд израильской кухни. Кроме того, мы предложим некоторым новосибирским ресторанам в дни Фестиваля ввести в свое меню израильские блюда. У жителей Новосибирска будет возможность «попробовать Израиль на вкус».
Кроме того, в рамках деятельности Израильского культурного центра в Новосибирске появились новые постоянно действующие проекты «Клуб современного израильского кино», клуб интеллектуальных встреч NSK.IL, «Академия в джинсах».

С писателями и издателями моей страны мы встретимся в ГПНТБ СО РАН в середине сентября на международном фестивале «Книжная Сибирь».

— У меня к вам вопрос как у инженера к инженеру. Вы носите «умные» часы, потому что спортсмен, или просто любите новые гаджеты?

— Скорее, инженерская нежность к передовым технологиям. К спорту, увы, я никак не отношусь. Открою секрет – чтобы быть в форме сибирской зимой, когда тут очень холодно и погулять особенно не выйдешь – а я очень люблю гулять — я приобрел себе тренажер, чтобы «ходить», не выходя из дома. Так и стоит.

— Ваша предшественница Ирис Цвайг стала не просто частью нашего истеблишмента, но и любимицей интеллектуалов, центром новосибирского общества. Вам такой бэкграунд осложнил вхождение в должность?

— Мне достаточно легко было влиться в этот город, в эту семью. Помогает многолетний опыт в профессии. Ирис и ее муж Мати действительно много сделали для Новосибирска и Израиля. Подняли планку деятельности Израильского культурного центра на очень высокий уровень, так что мне остается только продвигаться вперед. Что я и делаю с удовольствием…

— У вас есть возможность стать еще ближе! Консулы ФРГ, бывало, устраивали домашние приемы с музыкой и угощениями, но потом традиция прервалась. Вы готовы предъявить миру не только себя, но и свой дом?

— Добро пожаловать! Я человек гостеприимный – люблю готовить и потчую, когда есть время и возможность. Кроме того, у меня собралась неплохая коллекция хороших напитков. Это коллекция, на которую не только смотрят издалека – ею пользуются. Так что – Ваше здоровье! Лэхаим!


https://ksonline.ru/321853/vladimir-hutornoj-my-igraem-svoe-otnoshenie-k-dzhazu/

Владимир Хуторной: «Мы играем свое отношение к джазу»

Гитарист и наставник ВЛАДИМИР ХУТОРНОЙ выступил в новосибирском Первомайском сквере в проекте «Люди как книги». О джазе, «Буратиночке» и своих учениках он рассказал в интервью «КС».


— Владимир, давай проследим твою карьеру на примере самого известного российского гитарного дуэта Громин–Кузнецов. Алексей Кузнецов — этакий монолит, потомственный гитарист, ни разу не свернул с однажды выбранной дороги, упорно трудился и с годами добрался до заоблачных вершин. Николай Громин, наоборот, — инженер, который поздно начал музыкальную карьеру, резко взмыл, остался в памяти как один из самых значительных наших импровизаторов. Тебе ближе какой джазовый тип — философствующий и последовательный или спонтанный и рискованный?

— Гармония в совмещении подходов. Но я еще замечу, что джазовая гитара, на мой взгляд, к джазовому миру имеет опосредованное отношение. Инструмент не может принимать участие во всех этих громогласных составах, которые вечно оказываются в авангарде. Было время, когда гитара вообще не значилась в джазовой истории. Это инструмент скорее камерный, который от джаза берет его основные козыри — импровизацию и удивительную гармонию. И все же на первом месте, безусловно, красота гитары как таковой — совершенство самого инструмента. Ни один другой инструмент — соло, в дуэте, в комбо — не звучит так красиво, как гитара. Гитара оставляет за собой право быть просто гитарой. Заметьте, музыканты, которых тянет в «черную» размазанную эмоциональную музыку, начинают о красоте, об аранжировке, об академичности подхода забывать. Гитаристы больше принадлежат «белому» джазу — вне зависимости от цвета кожи. Кузнецов — белый.

— Довольно часто про современных гитаристов говорят, что эти ребята преуспели в шоу — особенно те, кто пропагандирует fingerstyle. Со времен Жако Пасториуса даже басисты могут в одиночку тянуть большую программу на себе. А благодаря электронике гитара может стать оркестром, звучать весьма разнообразно, на любой вкус — рок-драйв от Томми Эммануэль, временами занудный, но мудрый разговор от моего любимого Била Фризела или шумовые коллажи от Фреда Фрита. Ты не используешь «примочки» — тебе чуждо шоу?

— Мне ближе «занудство», копание в гитаре. Одно время для своих учеников я готовил идеальный «минус» — с басистом Юрой Васильевым, барабанщиком и клавишником. Накладывать поверх свою партию гитары было сплошным удовольствием. Но со временем я отказался от этого подхода. Теперь я своих студентов призываю все играть «в одного». Если чего-то не можешь сделать один — позови друга-гитариста. Сделайте вдвоем. Обрастая всеми этими примочками и фонограммами, экспериментами со звуком, мне кажется, человек остается один. Звука много, а ты один. Музыка ведь еще и для общения. Когда ты играешь с каким-то музыкантом, который тебе нравится (не только с гитаристом), ты от него черпаешь энергетику, новый формат мышления, да просто кайф! И вот тогда рождается новая музыка, новое звучание. В одиночку можно создать что-то очень необычное. Но это тупик, одиночество. Я через это проходил. И вот чего боюсь, так это одиночества. И в музыке тоже.

— Путь многих музыкантов тернист — в частности, на российской эстрадно-джазовой сцене много отставных инженеров. Как тебе удалось избежать соблазна получить системное, «хлебное» образование?

— Я тоже имею отношение к инженерской братии — ходил на подготовительные курсы в НЭТИ, готовился к поступлению на машиностроительный факультет. Только вот я понял, что готовиться стать инженером — это очень большое напряжение, на гитаре играть стало некогда. И я совершенно сознательно отставил свои идеи с высшим образованием — через ругань родителей. Выдохнул, сходил в армию — и больше нас с гитарой ничего уже не разлучало.

— Гитарист — полезный человек в компании. Но ему трудно остаться самим собой за пределами концертной площадки. Вот Владимир на шашлыках хочет Fly me to the moon исполнить, а народ мучает: «Ты «Хасбулата» знаешь?» Обижаешься?

— Я сразу предупреждаю, что вопрос этот можно задавать часа через три после начала встречи, когда все границы стираются — благодаря традиционным средствам. Представители нашей эстрадно-джазовой школы — универсалы. Гитарист импровизирует, играет тему, аккомпанирует…

— Какая идеальная форма подачи эстрадно-джазовой музыки? Где в Новосибирске ее можно услышать?

— Лучше всего, конечно, за городом… А в деловом центре есть замечательный Городской центр изобразительных искусств — там не только открывают выставки, но и проводятся концерты. Начиная с конца июня мы планируем там выступать регулярно. В галерее Jazzium планируем выступать. В библиотеках — в НГОНБ и в ГПНТБ СО РАН.

— Кто собирается на твои концерты? После невероятного взлета интереса к джазу в 90-х, когда по силам было собрать аудиторию на 3–4 больших концерта в день, кажется временами, что музыканты остались, а публика куда-то растворилась…

— За новосибирский джаз я не могу говорить — не считаю себя его частью. Да и в словосочетании «джазовая гитара» я держусь за сторону гитары. У меня был такой знакомый, который любил по ночам пить диковинный напиток. В стакан насыпал растворимый кофе и туда же клал чайный пакетик. И говорил: «Сейчас я буду пить чай». Закрывал глаза и бормотал: «Действительно, чай!» Потом говорил: «А сейчас хочу кофе!» — делал еще глоток и произносил: «И правда кофе!» Так вот, джазовая гитара — это и кофе, и чай… Наша аудитория — те, кто устал от заведений кабачного типа, скучает в концертных залах. Мы не просто играем концерты — обсуждаем явления культурной жизни, пьем чай. Получается полноценный клуб по интересам.

— Биографию музыкантов предыдущих поколений можно восстановить по записанным пьесам, по большим концертам, по новым открытиям, по новым периодам освоения гитары. А как сегодня, без дисков и больших концертов?

— Все проще. Можно, конечно, придать романтическую окраску повседневности. Но в музыке все, как в жизни, — есть стул, есть инструмент, утром сел — и играешь. И жизнь на периоды не делится. Как только до какого-то этапа дотягиваешься — надо уже идти дальше. Меняются разве что масштабы.

— Гитарист — это и аранжировщик, и архивариус, и солист. Гитарист изучает весь материал, написанный за последние две-три сотни лет. Андрес Сеговия доказал, что нет нужды ограничивать себя произведениями для струнных, всегда можно сделать переложение…

— Для джазовой гитары почти ничего не написано до сих пор — берешь и пишешь. Проблема еще вот в чем: то, что сыграл один гитарист, другому исполнять не захочется. Это слишком личное высказывание. А тем более повторить удачную импровизацию. Мне нравится легенда про Джона Колтрейна — дескать, какая-то его поклонница записала его выступление, расписала ноты изумительного соло. А спустя десятилетие, при личном знакомстве, показала Джону и попросила исполнить. На что Колтрейн сказал: «Я это никогда не сыграю». Копировать бессмысленно, тем более в нашей далекой Сибири — далекой от всех центров мира. Мы здесь не повторяем чужие триумфы, даже не джаз играем — только свое отношение к джазу.

— Говоря о системе обучения гитаристов, всегда тянет спросить, на что может рассчитывать новоиспеченный эстрадно-джазовый «кадр»?

— В этом бизнесе я больше 20 лет. Мне посчастливилось повстречаться со многими десятками талантливых ребят. Самое важное — позволить им самореализоваться. Не обязательно с помощью музыки. Скорее, даже я настаиваю, чтобы они получили классическое образование и нашли не музыкальную работу, а на гитаре играли не по принуждению, а в свободное время. Конечно, некоторые мои гитаристы пошли дальше «по профилю» — в училище, в институт культуры, в Гнесинку.

— А бывали обратные случаи, когда, немного поучившись, ребята отказывались от музыкальной стези? 

— Вспоминаю историю Ильи, который в итоге стал басистом. Гитарист стал басистом — что может быть страшнее. Это шутка, конечно.

— Поделись последними музыкальными открытиями?

— Копаюсь в прошлом, нахожу невероятные жемчужины в 40–60-х. Совсем недавно «подсели» с женой Еленой на творчество Пегги Ли и ее музыкального руководителя и по совместительству мужа Дейва Барбура. Ирвин Берлин — по-настоящему удивительный персонаж.

— У тебя невероятно красивая гитара. Ни на что не похожая. Вообще, гитаристы делятся на два лагеря, для одних гитара — это расходный материал, для других — соавтор. Ты можешь о себе сказать: «Не было бы этой гитары — не было бы и меня»?

— Пугающие слова, но так и есть. Этот инструмент создал новосибирский мастер Николай Иванов. Назвал он ее почему-то «Буратиночка». Тонкая, эстетская джазовая гитара, созданная по принципу скрипки — с выпуклыми деками. Это определяет ее характерный звук — пробивной, сосредоточенный, собранный. Все долгие недели создания этого инструмента я ходил к Николаю в мастерскую, как на работу. Вообще, я бы мастерскую сравнил с родовой палатой… Зачатие долгое, роды трудные, но получился замечательный «ребенок».

— С профессионалами все ясно — для вас жизненно важен «струнный компаньон». Но ведь педагоги уверяют, что и стартовать нужно на хорошем инструменте. Дескать, если у тебя в руках «фанера» — ты ни за что не продвинешься. Согласен?

— Это рискованные вложения, конечно — может и «не пойти». И все же стоит брать самый лучший из доступных инструментов, на пути к красоте первое чувство — влюбленность в инструмент. Начинать музыкальный путь стоит с уважением и восторгом.


https://newsib.net/kultura/evgeniya-shadrina-shestakova-kogda-xudozhnik-smotrit-na-sebya-u-nego-ustr....

Евгения Шадрина-Шестакова: Когда художник смотрит на себя— у него устрашающе требовательный вид

В арт-центре «Красный» проходит выставка станковой живописи известной новосибирской художницы. 

НАВЕРНОЕ, правильно будет начать с цитаты: «Искусство— понятие растяжимое. Как только вещь теряет свое прямое назначение, она становится или хламом, или искусством». Так объясняет весьма сложные для понимания, но важные для ее работы нюансы новосибирский художник Евгения Шадрина-Шестакова.
Тех, кто еще не был на ее выставке «Румяные объекты» в арт-центре «Красный», можно успокоить: выставка будет открыта еще до середины февраля. Что касается тех, кто посетил ее предыдущий (не похожий на нынешний) вернисаж «Просвет» в пространстве «АртЕль», то у них может возникнуть вопрос: какой стиль все же более естествен для художника?
Многое о себе и о своем понимании искусства Евгения рассказала в рамках проекта «Люди как книги», организованном Антоном Веселовым в конце прошлого года, а кое-какими мыслями поделилась с «Новой Сибирью».
— Евгения, по образованию вы живописец-монументалист, что в воображении людей, малосведущих в живописи и монументализме, сразу же рождает некий стереотип — и даже, возможно, определенное предубеждение. «Живописец-монументалист» звучит как-то очень по-мужски: предполагает некую изначальную брутальность подхода, что ли.

— В чем отличия в прочтении портрета художником монументалистом от традиционного взгляда на портрет, объяснять на словах долго, тут глобальная разница в мышлении. То, что возможно в станковом произведении, невозможно в монументальном. Монументальное искусство в композиционном понимании изначально ориентировано на потребителя. И человек там главный всегда. Это, кстати, основное отличительное качество монументалистов. Логика мышления здесь совсем другая, даже если ты окончательно ушел в рисунок,— она конструктивная. Ты несешь материальную ответственность за то, что ты делаешь.
Что такое монументальное? Это то, что нельзя взять и перенести из этого места в другое. Что такое станковое? То, что можно перенести, независимо от размеров. Монументальное, оно привязано ко всему— к месту, к свету, к размеру, к назначению. Это вносит ограничения, зато остается строгий нерушимый каркас, сама суть.
— А ведь у вас много трогательных женских и детских портретов.

— Моя первая специальность — театральный художник-постановщик. Сейчас я занимаюсь станковой живописью, но, как ни странно, оба образования дополняют друг друга и дают массу преимуществ. Портреты — это то, что я делала всегда, человек — это основная моя тема.
— Вы активно работаете в правлении Союза, много занимаетесь не только выставочной деятельностью, но еще и преподавательской.

— Да, я член Союза художников России, член правления Новосибирского отделения СХР. Занимаюсь вопросами молодых художников. Девять лет я была преподавателем, доцентом кафедры монументальной живописи в Архитектурной академии. Вела свою родную дисциплину — монументальная живопись. В основном дипломников. Два года,как я ушла с этой работы — и очень этому рада: ведь даже сейчас времени совершенно не хватает на все, что хочу нарисовать.
— И все же влияет ли как-то ваша женская, так сказать, ипостась на характер вашей работы?

— Всю жизнь нахожусь в женском теле, в другом и не была, поэтому не могу сказать, что было бы со мной, родись я мужчиной. Художник есть художник, а кто ты при этом — мальчик или девочка — это твои личные проблемы.
— Но ведь известных новосибирских художников-женщин совсем немного? Слово «художник» все же мужского рода, как ни крути.

— На данный момент художников-мужчин больше, чем художников-женщин. Но ситуация катастрофически быстро меняется. Уже лет десять эту профессию в основном выбирают барышни, и в скором времени впору будет говорить о мужчине-художнике как о редком исключении. Это общемировая тенденция. Думаю, что во всем виновато прекрасное изобретение стиральной машины-автомат.
— Если вы правы, тут совсем не до шуток. Тогда, кстати, еще один не очень умный вопрос: ваш любимый художник — мужчина или женщина?

— У меня нет и никогда не было «любимого художника». Я думаю, что это странное понятие для человека, профессионально погруженного в живопись. Хотя на земном шаре, конечно, было и есть огромное количество замечательных, неповторимых художников. И диалог с каждым рисующим — это удивительное путешествие в другой мир.
— Вы ощущаете себя совершенно «законченной» и самостоятельной творческой личностью?

— Конечно же, я самостоятельный художник и, конечно же, не «законченный». Законченный художник — это мертвый художник.
Что делает художник, когда не может больше по-старому, но еще не нашел новый язык? Начинает с нуля— рисует натюрморты и автопортреты. Кстати, про натюрморты… Уменя аллергия на все эти постановки. Достаются все эти яблоки, тряпочки... Такой пейзаж мертв до рождения. Это ошибка академического образования— дескать, человек должен сквозь насилие сохранить в себе жизнь, пронести ее сквозь годы этой мертвечины. Ивот только потом, выстояв, он станет художником. Но ведь натюрморт— это, как ни странно, то живое, что происходит вокруг нас. Откуда серия «Стаканы»? Да я пью из них! Теплая вода, холодная… Не помыла со вчерашнего дня— вот вам третий... Солнышко скользнуло— в них появляется смысл. Я —живой художник. Я люблю жить и рисовать, а значит, двигаться вперед и меняться, не изменяя себе.
И в продолжение своей мысли о судьбе и сути вещей, теряющих свое прямое назначение, Евгения поясняет:
— Один из моих последних натюрмортов— стакан с леской. Этот обрезок лески, просто потрясающий в своей бесполезности,— его нашла дочь Марья в Ташаре, где у нас дом. Внем нет ровно никакого смысла. Это старая леска, отрезанная от мотка, от своей истории.
Что же касается последней выставки Шадриной-Шестаковой, то, конечно же, описывать словами живописные работы столь же бессмысленно, как, к примеру, иллюстрировать газетную статью. Основную серию работ «Румяные объекты» можно определить как «странные пейзажи и интерьеры». Суть серии работ «Лежащие», наверное, в том, что лежащий всегда слабый, открытый и незащищенный. Глядя на серию «Портреты», очень трудно понять, реальные это люди или вымышленные персонажи, да это и не важно. Искусство ведь, как известно, при желании можно стараться понять, а можно и наоборот.
Петр ГАРМОНЕИСТОВ, «Новая Сибирь»
Фото Александра СИМУШКИНА


https://sib.fm/interviews/2018/03/20/socialnye-lubrikanty-i-mamina-kukhnja

Социальные лубриканты и мамина кухня

Социальные лубриканты и мамина кухняфотографии антона веселова

Новосибирскому ресторатору Вячеславу Яковлеву, создателю баров Friends и Twiggy, больше не наливать — он перешёл от алкоголя к кухне. Герой проекта «Люди как книги» Новосибирской областной библиотеки, бывший финансист, основатель семи заведений без тени иронии рассказал Антону Веселову о деньгах, сыне и гастрономии.

В двадцать лет влиться в команду инвестиционной компании «Тройка Диалог», да ещё в золотые времена, когда бизнесом руководил его создатель Рубен Варданян — это гарантия стабильного заработка, международных стажировок и пожизненного белого воротничка. План-мечта. Глупо от такого отказаться?

Я до сих пор принимаю решения, ориентируясь на принципы эффективного бизнеса «Тройки». Варданян — легендарная личность, обаятельный, улыбчивый. И его дело увлекательное: финансовые рынки, математика, аналитика, суета, встречи. Клиенты из поколения моего отца — уважаемые в Новосибирске предприниматели — внимательно слушали мои, начинающего консультанта, инвестиционные советы. И в какой-то момент я понял, что всё складывается чересчур комфортно.

Играть без риска — не рассчитывать на большой выигрыш, останавливаться в двадцать пять лет — опасно.

Инвестиционная компания «Тройка Диалог» основана в 1991 году. С 2012 года принадлежит Сбербанку. По оценке Рубена Варданяна, на декабрь 2006 года стоимость компании превышала 1 млрд $

Сними с меня сюртук этой компании — и кто я? Просто парень из НГУ.

Когда-то легендарный новосибирский банкир Надежда Стрельцова мне рассказывала, что специальность «финансы и кредит» всегда считалась женской, трудоёмкой, ответственной и малогероической. И только те, кто в девяностые прорвался к руководству коммерческими банками, показали путь от «серых крепостных мышек» до владельцев империй. Всем захотелось управлять деньгами, претендуя на их часть. Ты заскучал, потому что получил исполнение не той мечты или сам изменился, замечтал по-новому?

В мои студенческие годы все мечтали работать в международных инвестиционных банках, планировали стать брокерами. И я тоже. Мои одногодки сейчас в Лондоне, в Нью-Йорке, в Москве. Им финансы, аналитика, прогнозы близки по духу. А я быстро понял, что расположен к другому. Наверное, изменился сам.

Сожалений нет? Может, стерпелось бы, слюбилось?

Мне иногда снится кошмар о том, как я сижу в офисе и десятилетиями исполняю какие-то монотонные предсказуемые действия. Я ни в коем случае не принижаю какую-то профессию. Просто мне тяжело в офисе на зарплате.

Лучше развивать сильные стороны, чем изо дня в день бороться с собой.

Скажу иначе: пока одни бьются, перекраивая слабые черты, другие развивают сильные. Я решил сосредоточиться на позитивном. И разочарований горьких нет: мой первый же предпринимательский опыт оказался успешным, бар Friends — сплошной фарт.

Вопросы как финансовому консультанту ещё задают? Скажем, с каким образовательным и имущественным багажом стоит выходить на финансовые рынки?

Ситуацию не мониторю. Отправляю к брокерам. Они помогут начать буквально с 10 тысячами рублей. Главное — прояснить вопрос риска и доходности. Больше рискуешь —больше зарабатываешь. Готов ли ты к риску? Или не готов пожертвовать комфортом ради денег? А потом следует вопрос масштаба. Относительный заработок может доходить до 20 % и даже до 30 %, но с базой в 10 тысяч рублей это будет всего 2-3 тысячи. Не впечатляет.

Хочешь зарабатывать — придётся тратить.

Ротация заведений на рынке HoReCa в Новосибирске в 2017 году составила всего 2,5 % — это самое низкое значение среди городов-миллионников России, по данным сервиса Saviant

Понятно, что все рестораторы, да и вообще все предприниматели уверяют, что их сбережения вложены в активы. «Вот эти кухни и люди — и есть мои деньги», — говорит ваш брат. Но ведь это так рискованно даже для того, кто рисковал на финансовых рынках. Может, всё же есть альтер-эго Яковлева, который выгодно размещает заработанные в HoReCa деньги в голубые фишки, чтобы масштабировать свою прибыль?

Мне кажется, такие инвестиции — удел тех, кто уже чего-то добился. У меня нет ни свободных денег, ни лишнего времени. Финансовые рынки — не лотерея и не казино: это планомерная спокойная работа. Многие так ошибались: «Ну, пусть само случится!» И раз в месяц проверяли свой портфель инвестиционный. Дескать, найдётся консультант, который за меня всё сделает. Но так это не работает. Надо тратиться, чем-то поступаться, уж временем — точно! И чем больше хочешь зарабатывать, тем больше инвестировать времени. Я, несмотря на мой разный уже ресторанный опыт, считаю себя если не новичком, то стартёром. Ресторанный бизнес — сложный, аналитический, всеобъемлющий. Это в девяностые, когда многие рестораны возникали на шальные деньги, у многих возникло такое ощущение, что весь общепит можно отнести к какой-то околокриминальной надстройке. Но чем больше ресторанами занимаюсь, общаюсь с людьми разных профессий и профилей, тем лучше понимаю, что это бизнес интеллектуалов.

Ты делаешь свои деньги не наценкой на еду и напитки — ты торгуешь настроением.

Схема успеха такая: социология плюс местоположение плюс ценообразование плюс сервис. Но ведь парадокс: два классных заведения по соседству зарабатывают по-разному. У одного хозяина очередь, у другого — никого. И первое желание — сказать, что второй плохо работает. Но разбираешь случай — а там всё по науке, просто химии не возникло, не добился владелец правильных эмоций. Люди ведь могут поесть дома, приготовить сами. Или забежать в кулинарию, купить готовое — почти такое же, как в кафе. Но люди идут в ресторан, потому что кроме функциональности там есть искусство, красота и настроение.



Омск неоднократно удостаивался звания самого депрессивного города Сибири, которая в свою очередь ежегодно становится самым депрессивным регионом России

Город — поставщик стресса. Его надо где-то «приземлять». Раньше это удавалось делать на кухнях, а сейчас проще в заведениях, где можно встретиться с близкими друзьями, завести новые знакомства. Это места, где каждый из нас восстанавливает энергию.

Я бы на месте матёрых рестораторов чувствовал бы себя неловко, наблюдая, как новичку падает манна небесная, он снимает сливки в таком вроде бесхитростном формате, как коктейль-бар. Почему такой высокомаржинальный бизнес пошёл в народ в городе, где кофейная-то культура ещё не до конца сложилась?

Мы с партнёром очень аналитически отнеслись к открытию своего первого заведения — бара Friends, по НГУ-шному. Нам часто повторяли на занятиях, что не столько дают нам знания, сколько учат думать. Прежде чем вкладывать всё, что у тебя есть, сжигать мосты, логично заполучить хоть какой-то опыт. Я взял отпуск, поехал в Москву, прошёл курсы барменов и управляющих. Мы дотошно пытались разобраться, как это работает у других. А ещё важнее: мы верили в свой успех. Именно не в возврат денег, не в коммерческую благодать, а в первенство, в красоту, в победу. Тогда, в 2011 году интеллигентному человеку нашего возраста — двадцати пяти лет — негде было приятно провести время с друзьями, получить удовольствие от алкоголя.

Алкоголь — это ведь не только попытка уйти в штопор, это надежда на новое измерение вкуса, гастрономическое удовольствие, это блюдо, как десерт или салат.

Некоторые называют его социальным лубрикантом. Потому что алкоголь сближает людей, помогает им адаптироваться, снимает какие-то границы, сглаживает огрехи.

Но ведь, казалось бы, зачем портить чистый продукт? Хочешь выпить — налей себе виски. Вам такое наверняка говорили все кому не лень!

Стереотипы такие остаются. Только наш бар был вообще не про выпить — он про поговорить, про социализацию. Коктейль сокращает время доступа в компанию, даёт общению вкус. Барменов не зря называют аристократами рабочего класса. С ними всегда есть о чём поговорить. Коктейль — это индпошив. Когда ты заказываешь пиво или вино, ты берёшь то, что существует. Тебе подбирают из стандартной палитры тот цвет и настроение, которое тебе нужно именно сейчас.

Бармен девушке восемнадцати лет и женщине сорока лет приготовит разные напитки, даже если называться они будут одинаково.

Плюс поправка на настроение, одежду, слова... так возникает эффект адресности, попадания в точку. Коктейльный бар — самый сложный вариант бара. Чтобы сделать хороший напиток, надо разбираться в миксологии, в сочетаемости, в психологии и просто быть клиенту интересным. И мы показали, как это может и даже должно быть. Неудивительно, что этап главного барменского чемпионата теперь проходит во Friends, а наш бармен стал лучшим барменом страны.

Судя по всему, своими заведениями ты стремился приблизить к Сибири Европу — это извечная задача золотой молодёжи, знающей языки, бывающей за границей...

Мы и правда привнесли европейский вариант цивилизованного досуга с алкоголем. Посетители из Friends всегда уходили домой на своих ногах. Причём на позитиве. Потому что мы в ответе за тех, кому мы наливаем. Если гость выпил, сел за руль — виноват бармен. Если выпил, у него украли кошелёк — виноват бармен. Выпил, отругала жена — виноват бармен... Мы всего этого не допускали.


Кстати, представителями золотой молодёжи нас назвать нельзя. У меня родители-бюджетники. У компаньона — тоже не миллиардеры. У нас не было богатых родителей, которые бы оплачивали наши капризы, пока мы ищем себя. У моего компаньона стартовых денег не было. Мои накопления тогда можно назвать крошечными в масштабах бизнеса. И из этого мы слепили историю успеха.

А если бы пролетел?

Я подумал, что пролететь в двадцать пять — совсем не то же самое, что пролететь в тридцать пять-сорок. Почему бы не рискнуть, когда на это есть время.

К тому же опыт предпринимательства улучшает твои позиции на рынке труда. Даже неуспешный.

А многие предприниматели, инвесторы не имеют дело с теми стартаперами, кто не ощутил горечь поражения, не нюхал пороху. Особенно ценятся истории преодоления поражения.

Почему вышел из проекта? Злые языки уверены, что друзья и соучредители разругались вдрызг.

Всё просто. Это же бизнес. После пяти лет работы у меня изменились взгляды на стратегии, приоритеты. Пока то, чем я занимаюсь — ресторанное ремесло. Бизнес — это когда масштабируешь, управляешь... города, сети, наращиваешь массу. У меня пока ещё другая стадия. Поменялись мои приоритеты, я вырос из проекта Friends. И тут подвернулось выгодное предложение его продать. Я им воспользовался.

Бизнес, как мне кажется, начинается с проверки гипотез. И та, что лучше других себя проявила, имеет право на существование — начинаешь её масштабировать.

А про дружбу... Можно остаться друзьями! Мы со Славой не враги. Просто теперь я трачу свои силы и деньги на безалкогольные проекты — наверное, после того как у меня родился сын. Я сейчас больше про еду, про семью.

Тогда откуда слухи о жёстком разводе старых друзей?

Просто у нас в России предприниматели с партнёрами часто подменивают дружеские и бизнес-отношения. На бизнес переносят дружеские: «Ты друг, я тебе доверяю — ты мне поможешь, в любой момент спасёшь». А на дружбу деловые примеряют: «Ты мне должен, у нас просто общие дела». Если у людей есть понимание, и на первом этапе они хорошо договорились — точно по силам сохранить хорошие отношения.

Мой совет начинающим: нужно буквально всё описать и спрятать бумагу в сейф. Если возникнут вопросы — всегда можно «сверить часы».

Ты же партнёра выбираешь не потому, что с ним прикольно — у вас взаимные обязательства, риски, потому что у тебя либо компетенции какой-то нет, либо денег не хватает.

Почему ты не реализуешь сольные проекты — и в Новосибирске, и в Омске у тебя есть партнёры, друзья?

Не обязательно друзья. Получилось так — хорошо. Важно деловое взаимодействие.


И всё же Twiggy, этот чопорный лондонский бар, закрутили с другом.

Тогда мы ещё не были такими уж друзьями с Константином. Мне был важен надёжный компаньон. Умение договариваться, находить компромиссы в тупиковых ситуациях. Друзьями мы стали уже потом.

Почему выбрали английский стиль? На него был особый спрос?

Сейчас столица коктейльной моды переместилась в Лондон. А тогда просто хотелось сделать заведение для состоявшейся публики, у которой есть устоявшиеся взгляды и требования. Англия — абсолют по многим показателям. И задача в ревущем 2013-м состояла в том, чтобы дать людям ощущение успешности и обстоятельности. К тому же ощущение путешествия никто не отменял. Будто бы, пересекая порог, оказываешься в Шенгене. Мы хотели создать особенное пространство с особенным интерьером, едой и напитками.

А потом началась эта история с валютой, с санкциями и контрсанкциями...

Давление пошло с двух сторон. С одной стороны, мы использовали много импортных продуктов. С другой — всё было номинировано в валюте. По кошелькам клиентов ударило не сразу — просто человек менее охотно потребляет, когда есть риск или неопределённость. Он подсознательно начинает сберегать. Это хорошо для банков, но плохо для сферы услуг. Со временем, конечно, адаптировались.



Почему тебе так нравится испытывать себя на прочность, отвоёвывая под кафе здания со столетней историей? На них ведь распространяется уйма ограничений! Кажется, срок окупаемости всех этих Twiggy, «Джека Лондона» и «Маминого сибиряка» был бы радикально короче, если бы ты выбрал для них другие стены...

Когда мы делали Twiggy — даже с учётом инвестиций в реконструкцию исторического здания — эта модель работала. Потом конъюнктура поменялась. Но это и есть предпринимательские риски, которые мы до сих пор разгребаем. Как правило, исторические помещения более привлекательны с точки зрения месторасположения, все эти памятники архитектуры говорят сами за себя. И всё же мы не специально мы выбираем такие помещения.

Как оцениваешь перспективы своих «английских проектов»? Что нужно сделать, чтобы они и дальше оставались эффективными?

Важно не терять лицо.

Не поддаваться. Быть стойким в концепции — не прыгать с одного стула на другой.

Не суетиться, пытаясь искусственно расширять аудиторию. Надо проявлять активность, ярко жить



Исторический Новосибирск, реверанс в сторону областной библиотеки, Маминого-Сибиряка, бабушкиной региональной кухни, весь этот литературно-домашний глобализм оправдан для, в сущности, небольшого и скромного кафе?

Кафе «Мамин сибиряк» не про писателя. В нём сошлись все мегатренды. Во-первых, возвращение к природе. Мы это пытались отразить через использование зелени, натуральных ярких цветов. Во-вторых, локализация, возвращение к тому, что у тебя под боком. Сибиряки любят свою кухню, даже если не отдают себе в этом отчёта. А мы лишь стараемся её актуализировать. В-третьих, люди, перегруженные потоком информации, нуждаются в чём-то стабильном, родном. И использование семейной атмосферы — попадание в точку. В-четвёртых, мы девять месяцев живём с доминирующим белым цветом. А у нас яркие цвета, жёлтая дверь. Это всё для нас: сибирская, «мамина» атмосфера, яркие цвета, привычная, но не затёрто-обычная еда... Мы же все здесь мамины сибиряки, этот город и его заведения — наша жизнь.



http://status-media.com/sobytiya/novosti/lyudi-kak-knigi-v-gostyah-aleksandr-yahomov/

НОВОСТИ

«Люди как книги». В гостях – Александр Яхомов

28.02.2018

Вчера в отделе искусств НГОНБ состоялось очередное, но первое в своем роде собрание клуба «Люди как книги», организатором которого является Антон Веселов.  Главный редактор журнала Status Александр Яхомов открыл счет публичных встреч с руководителями СМИ. Следующий в списке – учредитель газеты «Континент Сибирь» Вадим Кашафутдинов. В программе проекта на 2018 год значится еще несколько представителей прессы.

Александр говорил эмоционально и емко. О предназначении и журнале «для состоявшихся, а не состоятельных, как раньше». Но меня больше всего волновал ответ на вопрос: была ли жизнь на Марсе Александра Яхомова до журнала Status? В официальных биографиях первым тридцати шести годам его жизни посвящено от силы 2–3 строчки. Ответ издателя и главного редактора журнала Status привожу почти целиком и без редактуры:

«Я себя до определенного момента ощущал поэтом. До сих пор пишу прекрасные стихи. Прекрасные – потому что нравятся мне (смеется). Их мало кто слышал. Я ими мало с кем делюсь. Это внутренняя моя история. Я долгое время и очень успешно занимался игрой на бирже. На росте нашего фондового рынка российского. Самые легкие деньги, которые я зарабатывал, кликая несколько раз по клавиатуре! Максимальная дневная прибыль – 560 тыс. рублей. А когда эта история складывается в течение 3–4 месяцев, колпачину, конечно, сносит. Одно дело, когда ты зарабатываешь деньги тяжелым трудом, а тут… Ты занимаешься только тем, что меняешь свои риски. И это приносит деньги. Иногда забирает.

Главный закон фондового рынка: чтобы кто-то заработал, нужно, чтобы кто-то потерял. Я терял до полумиллиона за раз. Это аналитика без фантазии. Коллеги, которые получили по два высших образования, такие «чикагские мальчики», у них на высоте был технический анализ, они умели рисовать графики, считать риски… Но когда рынок начал падать, некоторые минимизировали риски и взяли фигурально астролога – и потеряли меньше. А люди с математикой в голове фанатично верят в эти законы, идут до конца, так и не поняв, что случай, чутье в этом бизнесе иногда важнее формул… Потом я занимался организацией мероприятий довольно широкого формата… Я большие легкие деньги пережил… Сейчас для оперативных трат мне хватает 200–300 тысяч. Я сейчас обрел круг контактов – а значит, возможность реализовывать проекты такого уровня, что деньги перестали играть определяющую роль».

https://sib.fm/interviews/2018/02/22/shapochnyj-razbor

Шапочный разбор

Шапочный разборглавная фотография антона веселова. остальные — евгения иванова

Летописец, соавтор и модель «Синих носов», председатель Новосибирского регионального отделения Союза фотохудожников России, секретарь Союза фотохудожников России Евгений Иванов рассказал гостям проекта «Люди как книги» об энергии заблуждений, о кепке по кругу и о чепчиках в небо. Специально для Сиб.фм Антон Веселов подначивал Иванова и записывал за ним.

В ранней юности, на катке стадиона «Спартак», у меня в голове всегда крутилась песня «Всё выше ступени, ни шагу назад, и от напряжения колени дрожат». Это не воспитанное чувство — что-то генетическое. Может, от дедушки-геолога, который в 1937 году погиб. Или от родителей уже: папа в Тульской области появился на свет рядом с Ясной поляной — это, конечно, повод для шуток в мою бородатую сторону.

Евгений Львович, как и его карточки, многолик, актёрствует по-балетному, затихает пейзажем, жжёт репортажем.

Родился в Новосибирске, рос в удивительном дворе — ведомственном. Сын директора завода и сын самого большого пьяницы — в одной компании. Мы все дружили.

Со временем одних отдали в музыкальную школу — потому что могли купить и было куда поставить пианино, — а будущему фотографу папа сказал: «Вот тебе клюшка (которую сам выточил), иди играй во дворе в хоккей». И Женя играл, выигрывал. Зимой — в хоккей, летом — в футбол или баскетбол.

Была, конечно, тяга к творчеству. Как и возможность заниматься в кружке художественного чтения жиркомбината, петь в школьном хоре, трубить в горн на пионерских съездах. Меня, кстати, всегда выбирали в совет дружины — за спортивные, правда, успехи.


Кто прошёл закалку спортом — того не сломишь!

Когда после восьмого класса все мальчишки начали пить и курить, я наоборот, занялся лыжными гонками. Только в лыжной секции понял, что значит тренер. Когда тебе не за кем тянуться, не выходит совершенствоваться. Нет цели, нет системы её достижения. И наоборот. Один мой приятель убеждал: дескать, хочешь развиваться — выбери самого здорового парня и дай ему в пятак. Получишь сразу всё: испытание, уважение, смирение и, в конце концов, вполне возможно, друга... С тренером почти так же, только менее травматично. Я наставника спрашиваю: «Почему вот тот парень неправильно катается?» А он отвечает: «Ты же у него выигрываешь? Тогда зачем на него смотришь — он для тебя уже вообще не существует». Негуманистический это, для многих некомфортный подход. Но действенный.

Обычно почему-то на учёбу в школе не распространяется...

Недавно хотел дневник найти — сыну показать. У меня итоговый балл школьный высокий — 4,5.

136
Мы с Анатолием Локтем в один год поступали в НЭТИ. На физтех брали одних отличников, как он, а я пошёл на факультет электронной техники.

Кстати, дневник вообще пустой оказался, начиная с марта месяца пятёрки и четвёрки чередовались с двойками, а расписание уроков наполовину рукой мамы заполнено. Я спрятал, чтобы сын не нашёл. А его мама сказала: «Вот, оказывается, как было, может и у нашего сына что-нибудь получится».

Спортсмены тогда ведь особенно ценились в институтах, чемпионов брали без конкурса?

Хедхантеры вузов, конечно, за мной бегали: я как раз в тот момент стал чемпионом первенства Вооружённых Сил СССР среди юношей по лыжным гонкам. Меня практически зачислили в военно-политическое училище, куда мечтали поступить одноклассники. Но я приступил к занятиям только через год спорта, в НЭТИ.


И друзья не смогли сбить с выбранной линии?

Наоборот, дворовая компания многое определила. Так, с тремя друзьями, и прошли по жизни. С одним вегетарианцем-поэтом-маргиналом, который сейчас в Нью-Йорке живёт, до сих пор можем по пять часов подряд по скайпу рассуждать о том, кто такие ангелы, а кто — дьявол. Как бог управляет человеком. Кто пишет стихи, а кто зарабатывает деньги и ходит в мэрию на заседания. Эта история тянется уже 35 лет. И ответов всё ещё не нашли.

Кто был заводилой?

Я из полной семьи: у меня родители, сестра, бабушка. Кстати, именно она в меня нравственные основы заложила, этические нормы. В церковь не ходила, но, когда я засыпал, видел, что она молится. А у моего друга папы не было. Ему приходилось — как Штольцу — самоутверждаться.


Классе в десятом он спросил меня: «А ты понимаешь, зачем ты живёшь?»
Я охренел.

Конечно, знал, что над этим вопросом некоторые люди бьются. Но вот чтобы его задали мне?! Человеку, который и так живёт, у которого не хватает ни на что времени! А, оказывается, надо ещё подумать...

Вот этот друг был для меня маяком. Это он привёл меня в спортивную секцию. А через год сказал, оценивая мои спортивные достижения: «Ты дурак! Что, всю жизнь будешь бегать? В спорте уже всё предрешено. А вот наука — исключение из правил, это круто!» И я сразу, бесповоротно решил поступать в НГУ на физику — после года спорта. Я книжек-то не брал в руки — 50 километров наматывал каждый день весь в соплях! Но ведь для того и нужна дружба, социализация, чтобы с невозможным справиться.



Ниже этажом жил друг-победитель олимпиад по физике. Поделился планами, получил ответ: «Вот тебе учебники, будем вместе готовиться». И стало получаться. Даже максимализм сработал. В анкете я не упомянул, что спортом занимаюсь. Или я учёный, или спортсмен! И хорошо сдал все экзамены, по сочинению только получил четвёрку — не хватило одного балла... И я легко поступил на ФЭТ в НЭТИ, год прозанимался наукой. А потом всё тот же товарищ мне сказал: «Я буду врачом (он учился в мединституте), ты будешь инженером. В этом ли смысл?» Ему мозги промывал институтский философ Гена Попов, дальше шло по цепочке.


«Надо заниматься искусством», — уверяли они меня друг через друга.

Каким ещё искусством! Конечно, я листал альбомы про Эрмитаж. И на факультативе нам рассказывали: «Вот тут лежит Даная. Белая несмятая постель символизирует непорочность. С эпохи Возрождения в греческой царевне видели прообраз Девы Марии». А я думал: «Вот бредятина — просто голая тётя лежит, и всё». Чисто эротический элемент видел. А приятель убедительно так продолжал: «Стихи писать у нас не получается, литература сейчас не в почёте, изобразительное искусство — это сложно, так что будем снимать кино». Тарковского и Феллини ведь смотрели! Тот, что сейчас в Нью-Йорке, взял на себя роль сценариста, «застрельщик» идеи выбрал должность режиссёра, а мне выпала доля оператора. И с 1976 года я бросил институт, чтобы стать классиком кино. Дома по этому поводу случилась трагедия.



Что-нибудь сняли?

Ходили в киностудию в Дом офицеров. Самообразовывались, не вылезали из библиотек, особенно из ГПНТБ СО РАН. Мы специально в 1977 году съездили на «Юморину» в Одессу. Запаслись плёнкой, снимали нетленку на 16-миллиметровую камеру «Киев». Это сейчас я понимаю, что наш режиссёр воспринимал кино как повод в тусовку — в «большую жизнь» — влезать. Чем хороша эта профессия — тебя везде с камерой пускают! Это универсальный пропуск от НИИ до дворца искусства. В один и тот же день ты можешь попасть и на стройку, и к мэру. Одним словом, киноматериала нет. На память остались подробные ежедневные фотосъёмки.

Армия отрезвила?

— Отец, служивший в Германии, надеялся, что армия сделает из меня человека. Я буду гладить джинсы и чистить кремом ботинки. Но... я попал служить в ПВО.

Как шутили, в полувоенную организацию. Отцовские идеи рухнули, когда я через два месяца приехал в Новосибирск на армейские соревнования по волейболу. А последние месяцы вообще значился массажистом командующего армии ПВО, мне светила карьера стать его адъютантом, получил даже направление в Иркутск в школу прапорщиков. Пришлось долго пудрить мозги... Но я всё же демобилизовался. И вернулся к ребятам — тогда они уже жили в общаге ВГИКа. Три следующих года мы базировались в Москве, ходили в главный киноинститут, на кинопремьеры и творческие встречи, например оператора «Сталкера» Александра Княженского. Но в 1982 году стало понятно, что кино мы не занимаемся. И не станем. Мы ищем жизненный драйв, избегая систему производства. Но я же спортсмен. Я не хочу просто так на лыжах кататься, я хочу быть чемпионом! Так что я вернулся в Новосибирск, потом с другой арт-тусовкой махнул в Ленинград. Жил год в Выборге. Закончил Ленинградское областное училище культуры. И даже собирался отправиться к эмигрировавшему другу в Америку, но вместо этого устроился в Новосибирский театр оперы и балета, где и служу 32-й сезон. Группа наша не распалась, но разъехалась.



Одна из первых персональных выставок Евгения Иванова двадцать лет назад прошла в НГОНБ. И гости её не все были знакомы с автором. Но слава шла впереди фотографа. И тут аудитория разделилась. Одни были уверены, что бессмысленно ждать хороших карточек от человека, который шьёт шапки. Другие, напротив, отстаивали точку зрения, что настоящий репортёр должен находиться в гуще социальных процессов. А я ещё тогда, рассматривая на фото Новосибирск в лужах, раздумывал: «Как это вышло, с шапками?»

Вспомните эти времена: самый конец 80-х — начало 90-х. Мне тогда было 30. Самый расцвет, драйв, движняк. Зарабатывал я тогда только фотографией. То есть в первую очередь свадьбами. Я могу долго об этом рассказывать: киногруппа меня приучила рефлексировать по любому поводу. Я вёл толстенные дневники, куда записывал свои впечатления, ещё со времен спортивных сборов. Я ведь системно работал. Почему спортсмены достигают высоких результатов? Потому что они привыкли жить по распорядку.

Не рассуждают в категориях «получится — не получится». Встал рано — обязан выдать
подвиг на лыжне.

Андрей Лашков (легендарный новосибирский фотограф — прим. Сиб.фм) называет меня раздолбаем, но внутри этого раздолбая прячется высокоструктурированная личность!

Я предполагаю, скорняжество — плод дружбы и нужды?

В перестройку я жил на зарплату. С ребёнком, у тёщи. Всё казалось, временно, а получилось десять лет в двухкомнатной квартире с двумя детьми, тёщей и тестем. Неизгладимый жизненный опыт... Тогда в кругу моих друзей оказался выдающийся балетный танцовщик Серёжа Владимиров. Из многодетной семьи, трудяга, как и я. Он потрясающе шил — носить-то было нечего. Зарплаты меленькие в театре, вон он и варганил кожаные куртки из боксёрских перчаток: из 16 перчаток получалась фирменная «косуха». А мне нужна была кожаная кепка. Я попросил — он согласился. Только, говорит, надо обрезки прихватить ниткой — на отрез кожи ведь денег нет. У тёщи была Подольская швейная машинка. И я без труда обметал обрезки. Прихожу, показываю — нормально, говорит: «Теперь выкройку сделай. Как должна выглядеть кепка, представляешь?» Конечно, вот такую же, как эта полотняная рижская хочу! «Ну вот, распори, прогладь и сделай всё точно так же». Приношу — устраивает, да и осталось-то сшить тут и тут. Одним словом, смастерил свою первую кепку целиком сам, но под контролем мэтра.



И вот прихожу в джаз-кафе — тогда с музыкантами дружил, не зря одна из первых выставок называлась «Мир музыки» — в этой кепке. А Володя Тимофеев (новосибирский тенор-саксофонист — прим. Сиб.фм) просит: «Дай я в ней на сцене поиграю!» И тогда я понял, что сделал крутую вещь!

- Жалко на каждый день тратить дефицитную вещь!

— Я в ней проходил ровно неделю — до воскресной барахолки. И думаю: она же стоит рублей 70, а у меня зарплата 110. Не вспомнить ли старые добрые времена? Поехал и продал.

Через неделю сшил ещё одну. И так пошло-поехало. Сентябрь-октябрь... Наступила зима. И я думаю: «Жалко, с кепками пролетаю!» Хотя... сделал подклад, пришил меховую хреновину сверху — получилась меховая кепка с ушами, как раз для Сибири. И вот буквально вчера я встретил человека в моей кепке, сшитой в конце 80-х. Потому что шил основательно, с гарантией.

Хорошо трудишься — приходит успех. Я испытал это чувство, когда выходишь на улицу с тысячей долларов в кармане — на всякий случай. Трудно представить, но за один швейный сезон я мог купить себе однокомнатную квартиру. Правда, какой ценой! Встаёшь в восемь утра, делаешь зарядку, садишься за швейную машинку и работаешь до полуночи. Никакого отвлечения — ни фильмов тебе, ни книг. Зато за рекордный «шапочный» день я зарабатывал полугодовую зарплату фотографа в театре.



Потом уже мои головные уборы в ГУМ на Красную площадь попали. Один хороший музыкант, который сейчас при большой административной должности, мои шапки возил в Норильск, сам зарабатывал и со мной щедро расплачивался. Причём я не пошёл по пути Серёжи Владимирова — не стал открывать цеха. У меня, конечно, были нанятые работники, но я каждую шапку собирал собственноручно, только элементы мне готовили. На основе козырька расписывался и ставил дату. Так что можно и сейчас распороть, восстановить хронологию.

Прозанимался этим бизнесом я десять лет. Закончилось всё так же внезапно, как и началось. Пришёл мой папа и говорит: две квартиры купил, дачу купил, фототехнику Nikon купил, жить можно как сыр в масле — шей и шей.

И у меня как отрезало. На следующий день не мог сесть за машинку. Я же вроде как художник,
а про меня как про шапочника?!

Ещё один важный пункт этого путешествия — «Убежище вне времени», благодаря которому появился проект «Синие носы». Этот «шутливый цикл, баловство в бомбоубежище» не просто дало миру гэги про Мизина, но и фактически заместило собой всё сибирское искусство в глазах иностранцев. Теперь мало кто что-то знает о нас за пределами этой творческой группы. Понимали ли вы там, под землёй, что это триумф, работа на всю жизнь?

Помнишь, я говорил, что мне всегда хотелось найти самого крутого и с ним начать взаимодействовать. Поучиться у него, а потом попытаться переплюнуть. И вот благодаря Константину Скотникову и его жене Люсе я познакомился с Вячеславом Мизиным. Вернее, сначала Людмила попросила помочь мужу. Дескать, он будет скобки в губы забивать — это надо сфотографировать (проект 2000 года «Все художники любят молчать» — прим. Сиб.фм). Потом слайды работ новосибирских художников: Сергея Шишкова, Владимира Мартынова и многих других, прекрасных. С Натальей Толпекиной (художница, сейчас живёт в Великобритании — прим. Сиб.фм) сотрудничали. Я для неё снимал Владимира Миллера (новосибирский чиновник в сфере культуры — прим. Сиб.фм) или Вольдемара Басалаева (экс-нефтяной король — прим. Сиб.фм), а она потом по этим портретам рисовала картины. Мне это было лестно.

И вот где-то через полгода Костя сказал, что должен меня отдать на растерзание одному арт-монстру. И мы встретились с Мизиным.

Кстати, такого учтивого и воспитанного человека в жизни я встречал редко. И мы начали сотрудничать. Потом появился Дима Булныгин, Максим Зонов... Современное искусство я тогда не понимал. Зачем забивать степлером скобы в губы? Говорил ведь: «Костя, никто не видит, сделаем в фотошопе!»

Приходит Слава с тарелкой червей и в неё лицом бух! «Сфотографируй, чтобы всё это на мне было, одни мои одухотворённые глаза видны».

Я и сейчас многого не понимаю — спрашиваю. Но то, что я услышал в ответ — не значит, что я это понял. Надо попробовать сделать подобное самому.



И всё же, когда вы встретились все вместе, химия сработала, проект выгорел!

Вот какая мысль меня посещает. Процентов 70 горожан берут в руки фотоаппарат. 30 % снимают много. А 10 % занимаются более-менее профессионально. И если мои работы выделяются на этом богатом фоне, запоминаются, говорят от лица поколения или творческой группы — значит, во мне есть сила. Это я ещё со времён шапок понял.

110
Если ты можешь — хоть чем занимаясь — добиваться результатов, выделяющих твой труд из общей массы, — ты силён.

Получается разрыв, огромный динамический диапазон от «Мой друг уличный музыкант» до «Анатомии балета», от портретов до репортажей. Так можно сказать и о самом фотографе Иванове с твоими-то способностям к внезапному преображению. Везде ты — настоящий?

Любой психиатр скажет, что личностей в каждом из нас живёт много. Я вот, скажем, с губернатором на встрече не матерюсь. А с тобой могу себе позволить. О творчестве. Тут как раз как в жизни.

Приведём банальный, но понятный жизненный пример. Захотелось с утра пельменей — пошёл и съел. А назавтра — торт. Или водки. Но как можно каждый день есть одни пельмени? Как художники умудряются держать одинаковую рамку — только Николаю Бахареву или Сергею Максимишину известно. Тут, конечно, легко стать заложником своего метода. И простительно это, только если ты первый, если это твой индивидуальный метод. Если повторяешь — максимум учебное задание. Я всё сомневался с «Анатомией балета», спрашивал у Кости (Ощепкова, новосибирского фотографа — прим. Сиб.фм), видел ли он что-то подобное? И вот только в прошлом году успокоился: Коля Бахарев сказал про моих «чёрных» ветеранов (Серия «Опасность забвения: помните их в лицо» — прим. автора), что у Иванова наконец-то точно появилась ни на кого не похожая серия. И тема, и эстетическое решение, и концепт — всё впервые. Мне это приятно.



А у Иванова сила — в бороде! Куда косички заплетены, туда и жизнь сворачивает!

Лет тридцать назад мне расхотелось бриться. Может, выпендриться хотелось. А я ведь маньяк. Если я хочу стать чемпионом первенства Вооружённых Сил — ничего вокруг не вижу, лезу на гору из последних сил. А мой тренер ещё и кричит сзади: «А быстрее, Женя, можно?!» И в зале орут. У меня есть серия «Радость спорта», вся такая разноцветная. «Откуда такое странное решение?» — спрашивает у меня как-то Анастасия Руденко (молодой талантливый фотограф — прим. Сиб.фм). А я ей ответил, что в этой серии транслируется мировосприятие спортсмена-марафонца, который пробежал 42 километра, а впереди осталось 195 метров. У него круги перед глазами плывут, всё размыто...

Так вот, стал я отращивать бороду. Но не просто так. Решил — чтобы сравнялась с волосами.

И много лет просыпался среди ночи от жуткого сна, что борода с волосами вровень, я её состриг.
Только не сфотографировал.

В реальности 90-х годов трудно приходилось. Смотрели, пальцем показывали, дёрнуть норовили. А ты идёшь такой и не реагируешь. Это я отрабатывал в себе миссию художника, который по сути юродивый. Иногда он тупо забивает себе скобки или выращивает бороду. И долгие годы — как я — ищет повод, чтобы побриться.

А с косичкой всё просто. Борода топорщилась в разные стороны — я её не подстригал. Мама — когда была жива — всё говорила:

«Ну побрейся, ты же нормальный молодой человек. Жена, конечно, есть, но мало ли чего!»

А потом передумала: «Я прочитала, почему волосы не стригут служители культов — потому что это улучшает связь с космосом, упрочняет у художника связь с новыми смыслами. И ты получаешь?» А я отвечаю: «Я же физику изучал. Вот если бы рядом два „приёмника“ поставить, у одного „антенну“ выбросить и оба послушать — тогда бы это был эксперимент, можно было бы судить о возможности бороды». А где-то в 2003 году дизайнер Стеша Волкова заплела мне косичку — чтобы «антенна» не топорщилась. И так я ходил до визита в Пермь в 2012-м на «Культурный альянс». Там я встретил известного художника с заплетённой в длинную косичку бородой. Пошёл в гостиницу и заплёл две.


http://www.ksonline.ru/299729/topor-pyatna-i-ledyanoe-more/

Топор, пятна и ледяное море

47_08_101-696x385.jpg

Писатель АЛЕКСАНДР СНЕГИРЕВ, заявленный в качестве хэдлайнера Всероссийского литературного фестиваля «Белое пятно», примерил на себя попутно роли его чести и совести. Заявления прозаика, сделанные на встрече проекта «Люди как книги» в конце ноября в ГПНТБ, по мнению корреспондента «КС» Антона Веселова, вполне могут быть изданы в виде манифеста, без комментариев и купюр.

— Тираж книг внежанровой литературы (не любовных романов и не детективов) редко измеряется десятками тысяч. Посмотрите на издания ледоколов этого направления, Пелевина или Улицкой — они выходят тиражом 50 тыс. экземпляров. Это значит, что писатель сейчас не может быть известным сугубо как писатель. Он появляется на общественном радаре, только если занимается смежными вещами. Важно понять, что литература — это не только книги. Литература — это стихия, отыскивающая себе обличие под стать эпохе. Наше время заставляет искать новые формы «подачи» литературы. Надо следить за течением, нельзя самодовольно держаться за давно брошенный якорь, иначе однажды мы обнаружим, что вода просто ушла.

— Откуда вы знаете, что такое добро, красота и уж тем более истина? У каждого — свое представление. Я в Новосибирске уже третий раз повторяю пословицу «Что русскому хорошо, то немцу смерть». Это про добро. Иногда достаточно немного сменить угол зрения — и мир предстает в совершенно ином свете. Писатель не имеет права быть статичным. Писатель обязан смотреть на мир с разных точек зрения. Неподвижность равна смерти. Теперь к смыслу жизни. Понятно, что мы все умрем. Говорят, мы продолжимся в наших делах, наших детях и в нашем искусстве? Большой вопрос. Вместе с этим физики — у вас ведь их много — вроде доказали, что мысль имеет волновую природу. Мысль имеет начало, но не имеет конца, уходит куда-то в будущее. Возможно, все, что мы делаем, — бесконечно. Это внушает осторожный оптимизм. И все же у меня вызывают уважение люди, которые, грубо говоря, ведут себя хорошо, не надеясь на воздаяние. Вы не убиваете, не воруете и не крутите с чужой женой не потому, что боитесь кары после смерти, а просто потому, что вот такой вы человек. Мне кажется, это сильно. Мысль не моя, но я с ней согласен, что добросовестный атеист лучше того верующего, который соблюдает заповеди из страха.

— Перспектива вытеснения сценаристов писателями, которые адаптируют свои книги для кино и телевидения, кажется мне вполне реальной. Писателям нужно выживать, и они, как животные, борются за пастбище. Писатели — народ неизбалованный и закаленный, они могут своими клыками, рогами и зубами вытолкать с этой полянки тонкокожих сценаристов. Знаете, в Египте можно наблюдать, как козы жуют выброшенный на помойку телевизор. Адаптировались — и ничего, дают молоко. Мы живем в начале процесса, который меняет искусство и общество. У нас уже не клиповое, а инстаграмное мышление. Мы не можем воспринимать историю дольше минуты — ровно такую максимальную продолжительность может иметь видео в «Инстаграме».

Сегодня аудиовизуальные искусства взяли на себя бремя нарратива. Литература свободна, она больше не обязана изображать сцены и быть визуальной. Это повлечет за собой трансформацию литературы, ставка на образность сменится ставкой на мысль. Технологии во все времена влияли на развитие искусств. Сокращение объема информации, которую готов и способен воспринимать читатель, снятие с литературы нарративной повинности потребуют от писателей большей концентрации, большей афористичности, большего лаконизма и поэтичности.

— Про психические отклонения. Раздвоения личности и любые сдвиги очень интересны для художественного исследования. Шизофреников у нас куда больше, чем может показаться. Мне попадалась на глаза статистика, по которой до 80% населения современной России в той или иной степени нуждаются в психологической помощи. Это не клинические случаи, конечно, просто надо к психологам ходить… Недавно ведь всей страной воду заряжали — царство небесное заряжателю… С одной стороны, массовая шизофрения, с другой, возможно, чудо. Случай с фильмом «Матильда». Все это очень любопытно для исследователя.

Чем интересна шизофрения? Это гипертрофированная демонстрация обычности. Каждый из нас иногда разговаривает сам с собой, каждый представляет себя кем-то иным, в каждом уживаются зверь и ангел. Просто «нормальные» люди контролируют эти стихии, а «шизики» нет.

— Продавцы Amazon докладывают, что прекратилось и падение продаж бумажной книги, и рост продаж электронной. А ведь США — читающая страна, там стартовый тираж такого писателя, как Пелевин, был бы миллионный, у нас — 50 тыс. штук. Но я о другом: новые читатели выбирают старую добрую бумагу, а не обязательно электронные версии, как недавно казалось. Молодежь вообще не так уж балдеет от цифровых гаджетов. Они, конечно, делают селфи… Но они совсем не идиоты, которые сидят в VK, слушают глупую музыку и смотрят на youtube, как мужчины разбивают арбузы коленями. Благодаря им перспективы у бумажной книги есть. Это связано с физиологией — нам просто нужна тактильность. Мы все реже касаемся денег, предпочитая карты, не всегда примеряем вещи в магазинах, выбирая покупки online, романтические отношения тоже происходят в Сети. Но тоска по вещественной реальности дает о себе знать, и это будет влиять на судьбу и книги в частности, и литературы вообще.

— На меня произвел впечатление фрагмент письма Кафки одному из своих друзей (Оскару Поллаку. — «КС»). Он пишет, что мы должны читать лишь те книги, что кусают и жалят нас. А если прочитанная книга не потрясает нас, как удар по черепу, зачем вообще читать ее? Дальше — еще лучше: «Книга должна быть топором, способным разрубить замерзшее море внутри нас». Если ледяное море хоть чуть-чуть треснуло, значит, писатель со своей задачей справился. Обычно это очень некомфортные книги — совсем не те убаюкивающие книжки, которые напоминают вам о так называемой духовности. Знаете, листочки на веточке, снежок на елке… Светлая грусть — это не духовность, а фальшивка. Книги, разрубающие ледяное море! А остальное, что там внутри, не так важно — мат или сплошной текст о боге. Если, закрыв книгу, вы становитесь человеком в высшем смысле этого слова — значит, она написана не зря.

— Хороший сериал никогда не имеет продолжения. Это завершенная история. Кстати, «Война и мир» Толстого или «Идиот» Достоевского выходили по принципу сериала — сезонами. Достоевский, можно сказать, положил основу сериального жанра. Тут все про «Улисс» говорят — какой сложный. А ведь «Братья Карамазовы» многие тоже не дочитали. Обалденно написано, просто текст гипернасыщенный. Фактически это священная книга. Ее можно читать с любого момента. И совсем не обязательно дочитывать. Это свойственно великим книгам. Библии, например.

— Война, на мой взгляд, — это проявление страсти. Ахилл полюбил Пентесилею на поле брани в момент ее гибели от его руки. Безразличные друг к другу нации не ведут войну друг с другом. Вот у нас с Украиной — как у супругов, которые всякое пережили, остаются рядом и продолжают скандалить. Между нами, к счастью, нет войны. Конфликт. С дележом имущества, с обидами. Мы еще долго будем обсуждать наш брак, кто в нем первую скрипку играл, кого выдали насильно и так далее.

— О будущем? О профессии детей? Отличная цитата Курта Воннегута: «Если вы всерьез хотите разочаровать родителей, а к гомосексуализму душа не лежит, — идите в искусство». Что такое мировая известность — трудно оценить. Мне кажется, мы с Анной (Анной Козловой, вторым героем встречи проекта «Люди как книги». — «КС») пишем все круче и круче. Дело не в том, насколько ты известен. Главное — что ты настоящий. Если ты настоящий — можешь быть совсем неизвестным. Главное в жизни — понять, кто ты, а поняв, осмелиться. Осмелиться быть собой. Вот у вас в музее висит Айвазовский, и перед ним даже такая красная ленточка, типа он великий художник. Конечно, никакой он не великий, просто классный мастер, который море похоже рисовал. А на самом деле великий Ван Гог при жизни всего одну картину продал, и то за копейки. А при жизни Кафки вообще не было такого писателя. Все, что Кафка написал, было издано после его смерти. Все относительно.


 23592178_1619661581410069_3842314210397332604_o.jpg

В пространстве «АртЕль» завершилась выставка Евгении Шадриной-Шестаковой «Просвет». Название перешло от серии графических работ с малярным скотчем, слоями создающим ощущение света. В жизни автора такие просветы — лица. Корреспондент «КС» выслушал историю о каждом на встрече с художником в проекте «Люди как книги».

Лицо отца

— В паспорте я Шадрина. А с союзным билетом сложнее. Так как работы я делала и до замужества, то и подписывала их Шестакова, своей девичьей фамилией. Потом, чтобы избежать путаницы, вторую фамилию дописывала в скобках. Двойную фамилию создал Союз художников в Москве — с таким описанием я попала в каталоги, и это стало правилом. Шестакова — фамилия по моему отцу. И она для меня много значит. Папа со своим мощным «внутренним художником» когда-то не поступил на архитектуру в Сибстрин. Он из тех отцов, кто не сделал то, что мог бы. Не успел. Мне было 12, когда он умер. Так что вторую фамилию я оставляю на холстах еще и в его честь.

Лицо Владимира Фатеева

— Никаких резких движений — немного танцев, толика музыки (без домашнего инструмента, играла по нарисованным клавишам) и всепоглощающая художественная школа, после которой сам бог велел отправляться в Художественное училище. Я поступила на дизайн — четыре человека на место! Правда, буквально в первый день передумала — увидела, как встречает новобранцев руководитель другого, театрального потока Владимир Фатеев, и тут же попросилась к нему. Он оказался замечательным педагогом. Мы занимались на третьем этаже картинной галереи. Под нами, вокруг нас, между нами — полноценный художественный мир. Одна раковина, один туалет на все училище. По одной группе на курс. Цельная коммуна, мастерские, разделенные шторами — там красят, говорят, едят. Ты учишься и работаешь в смешанном коллективе. Когда собирается много пожилых людей, они становятся сильно старыми, когда кучка 15-летних, они принимаются раскачивать ситуацию — как твердь на мосту. Мы себя ощущали семьей. Чем полезна семья? Дедушка, бабушка, родители, дети. Нет разделения. Нет возраста, есть люди.

Художник Евгения Шадрина-Шестакова

Лицо третье. Вадим Иванкин

— Кухня ограничивает и формат, и форму твоих работ. Даже саму художественную идею внутри «обрезает». Муж построил мне особую конструкцию — на стуле холст, тут же палитра. Все мобильно. Отодвинул — можно готовить борщ. Работу не оценишь, правда, какой в таких условиях может быть отход: если встанешь — сразу попадаешь коридор. Позвонил Вадим Иванкин (председатель творческой общественной организации «Союз художников России». — «КС»): «Поедешь в мастерскую? Но там долг 30 тысяч». — «Вадим Викторович, ну конечно, поеду!» Скульптор Светлосанов уехал в Москву, и единственная союзная в Советском районе мастерская освободилась. Заходишь в магазин «Колбаса». Одна дверь, один туалет. Иногда люди ошибались и заходили за колбасой ко мне. Недопроектирована, конечно, для художника, но там столько света! Сразу начали появляться у меня новые работы, других форматов, другого содержания. Рядом была улица Энгельса, которую я звала Ангельса. Открылся целый мир, новый район ОбьГЭС, новые возможности.

Лицо сына

— Мне еще в художке пророчили будущее портретиста. Мы живем в Новосибирске. Здесь есть люди… а что еще? Сдвинемся дальше — в Барнауле и Алтайском крае будем красить горы. В другую сторону отвернемся, в Кузбассе выберем индустриальный пейзаж. А в столице Сибири — портреты. Люди — основное, что ты здесь видишь. А что видишь, то и поешь.

Свои творческие работы — не ученические — я начала делать с 1996 года, когда родился Артемий. Внутри щелкнуло: главное сделала — можно и рисовать.

По высшему образованию я монументалист. Монументальное искусство в композиционном мышлении изначально сориентировано на потребителя. Человек там главный всегда. Это, кстати, главное отличительное качество монументалистов. Рисуя человека, они обычно разворачивают его лицом к зрителю. Это живописец может, как захочет. И логика мышления у монументалиста совсем другая, даже если он окончательно ушел в рисунок — она конструктивная. Ты несешь материальную ответственность за то, что ты делаешь. Это и самим декоративным кодом обучения закладывается. То, что возможно в станковом произведении, невозможно в монументальном — на стене все должно быть вычищено. При этом, конечно, теряется и творческая авторская часть. Зато остается строгий нерушимый каркас, сама суть.

Что такое монументальное? Это то, что нельзя взять и перенести из этого места в другое. Что такое станковое? То, что можно перенести, независимо от размеров. И оно там, в другом месте, не изменится. Монументальное вынести нельзя, оно привязано ко всему — к месту, к свету, к размеру, к назначению. Это и ограничения, но они же — и суть.

Лицо Марины Чертоговой

— В прошлом году, после персональной выставки «По направлению к человеку» в рамках проекта «Созвездие регионов» Марины Чертоговой, несколько работ осталось в Кемеровском областном музее изобразительных искусств. Новосибирский художественный купил три моих картины. Томский забрал две. Омский… Это залог, что работы не пропадут, что их кто-то обязательно увидит. А еще это запись буквами. В будущем ведь работы художника ищут не по холстам, а по каталогам. Музейные книги и хранят историю, без них нет биографии, теории искусства. У многих художников таких букв не случилось, и мы теперь про них ничего не знаем.

Ощущение своего профессионализма внутри и снаружи могут ведь сильно не совпадать. У меня был такой интересный опыт — работала в Китае у одного безумно талантливого бельгийца на мебельном производстве. Там ценились мои чувство цвета, знание палитры. Времени на творчество не было, но все же когда я собиралась что-то рисовать, китайцы задавали мне один и тот же вопрос: «Откуда ты знаешь, куда вести линию?» После нескольких таких рисовальных сессий они стали называть меня Мастер. Потому что в тех нестоличных краях люди делятся на две категории: тех, кто действует от первого лица, и остальных, способных за ними повторять.

Даже само искусство — понятие растяжимое. Как только вещь теряет свое прямое назначение, она становится или хламом, или искусством. Чайник, если он перестанет работать, отправится или на свалку, или в художественную экспозицию. У него нет другого шанса. Сломается стул, и у него будет единственный шанс остаться стулом — попасть в инсталляцию. Мой последний натюрморт — стакан с леской. Этот отрез лески потрясающий в своей бесполезности — его нашла дочь Марья в Ташаре, где у нас дом. В нем нет ровно никакого смысла. Это старая леска, отрезанная от мотка, от своей истории.

Лица стен

— Развал высшего образования — грустная тема. В какой-то степени я благодарна государству, что мне пришлось уйти из института. Пока я получала свою зарплату доцента, мне казалось, что я трачу на своих студентов не так много времени. Занятия я компоновала в три дня.

Пришел, поговорил, посмотрел… Но когда ушла, стало ясно, сколько я на этом теряла как художник… Чтобы превратить полотно в картину, надо двигать и не отпускать. Сбавил темп, включил паузу — тут же оказался на старте. Часов в сутках 24. Минус 7–8 — столько я сплю. Минус садик, суп, собака, полы, стирка. Остается не так много. И я хочу каждую минуту использовать по полной, «двигать» свои холсты, не позволяя им «сползать» назад.

То, что сделали мои друзья на фестивале «Графит науки», — подвиг. За такое, кроме шуток, должны давать медаль. Я на такие жертвы не способна. Я бы сделала такой проект, чтобы на память обо мне что-то общественно значимое осталось. Но мне бы хотелось это сделать не вопреки, а благодаря. Не в суматохе и без давления темы — целостное авторское произведение. С дорогими фасадными материалами… У меня сердце кровью обливается, когда я думаю о сроке жизни этих прекрасных стен в Академгородке. Фасадные материалы, конечно, неподъемно дороги, что смальта, что даже плитка… Как ты думаешь, так и происходит. Сегодня я чувствую, что мне «монументалка» мешает писать холсты — и она исходит почти на нет. И уже нечего жаловаться, что нечего кушать.

Лицо Евгении Шадриной-Шестаковой

— Я закрасила две трети холстов, созданных до того, как ушла из института. Марья родилась в 2011-м — и в том периоде много работ, которые мне не хочется показывать. Оставила только те, что представляют историческую ценность — в смысле, я помню эту историю, и мне жалко ее закрашивать.

Все пошло в расход. Я не хочу множить «мультики»… Совсем недавно оказалась в Москве. Вспомнила, какая классная экспозиция советского искусства в Третьяковке, с каким удовольствием я смотрела ее 10 лет назад. Но теперь даже заглянуть туда не смогла себя заставить. Почему-то у меня к условному искусству — такому, выведенному в условный мир, стойкая непереносимость. В том числе и к собственному. Меня привлекает воздух, ищу жизнь в работах. Вот к этому воздуху я и иду от декоративного искусства. А что делает художник, когда не может больше по-старому, но еще не нашел новый язык? Начинает с нуля — рисует натюрморты и автопортреты. Кстати, про натюрморты… У меня аллергия на все эти постановки. Достали все эти яблоки, тряпочки. Такой пейзаж мертв до рождения. Это ошибка академического образования — дескать, человек должен сквозь насилие сохранить в себе жизнь, пронести ее сквозь годы этой мертвечины. И вот только потом, выстояв, он станет художником. Но ведь натюрморт — это то, что происходит. Откуда серия «Стаканы»? Да я пью из них! Теплая вода, холодная. Не помыла со вчерашнего дня — вот вам третий. Солнышко скользнуло — в них появляется смысл. Люблю цветочки рвать. И рисовать. И голову. Важные вопросы кому задаешь? Себе! А как ты на них отвечаешь? Рисуешь себя. Еще один Чертоговский проект — выставка «Автопортрет художника». Это мощное, но жуткое зрелище, настоящий научный эксперимент. Когда со всех стен на тебя смотрят художники. На самом деле ведь они смотрят не на тебя, а на себя! А когда художник смотрит на себя — у него устрашающе требовательный вид.


http://xn--b1aecnthebc1acj.xn--p1ai/%D0%92%D0%B0%D1%80%D0%B8%D1%82%D1%8C-%D1%81%D0%B2%D0%BE%D1%8E-%D...

Варить свою кашу

Есть люди, представляя которых, никак не удаётся избежать затёртого слова «легенда». Таков Евгений КАРГОПОЛОВ, чьё имя знакомо всем, кто имеет хоть малейшее представление о новосибирской рок-музыке.

_OS20077.jpg

Он родился в один день с ещё одной легендой — лидером Rolling Stones Миком Джаггером, но, в отличие от него, никогда не хранил верность одному коллективу, переиграв в десятках разных групп — сибирских и не только.


Битлы не могут не кричать


— Когда я был школьником, никто не знал, когда родился Мик Джаггер. Тогда его можно было увидеть только на меленьких мутных самодельных фотографиях из каких-то журналов, и там трудно было определить, Мик Джаггер это или Дэвид Боуи. Если говорили, что это Мик Джаггер, все в это свято верили. Я выменял такую себе как Джона Леннона, а на жвачку поменял как Пола Маккартни, хотя уже трудно было определить — Пол Маккартни это или Фидель Кастро. Но факт тот, что ты прикоснулся к кому-то из великих.


У меня есть брат двоюродный, он старше на пять лет. Я был юношей совсем, в первый класс должен был пойти. Помните журнал «Кругозор», синенькие гибкие пластинки? Мы с ним отстояли какую-то страшенную очередь, потому что там должны были быть две песни битловских. И побежали скорее слушать. А там «Битлз» не кричат. Вот так: «А-а-а». И брат говорит: «Нас обманули». Я: «Что значит обманули?». Он: «Ну, слышишь — битлы не кричат. А битлы не могут не кричать “а-а-а”». Потом выяснилось, что они всё-таки не во всех песнях кричат.


Главным развлечением российских детей в моей молодости были тёплые подъезды. Я жил в Ленинском районе, учился в 20-й школе. У нас уже был школьный ансамбль. Пытались играть какой-то «йестудей», переписывали на слух слова. Всё думали, у кого бы спросить, правильно или неправильно мы поём. И я подошёл к учителю английского языка. Протягиваю ему песню. Он спрашивает: что это? Я ему — это песня. — Какая песня? — Йестудей. Учитель оказался свой человек. Сказал: да это всё не так делается. И мы начали всем ансамблем ходить к нему домой. У него пластиночки дома были. Он нам переводил тексты. Нам здорово повезло, у нас, наверное, была единственная школа, где по-английски пели адекватно. По крайней мере, пытались.
А дальше так события развивались — мы затащили ударную установку ко мне домой. Тут сразу соседи, участковый… Потом нам сказали: хватит, ребята, есть клуб «Радуга» в районе телецентра, там все ансамбли, давайте туда. Нам очень сильно повезло. Там тогда столько народу было — на репетиции по полчаса только доставалось.


Чистое настроение


— Верность одному жанру может быть, когда ты его сам изобрёл. Pink Floyd, например. Ещё песня не началась, а уже по музыке понимаешь, что это Pink Floyd. Или БГ — то же самое. Это опять же изобретение собственного стиля и собственной морали в этом стиле. А группа «Путти» — это что? Это же сибирский Sex Pistols. Тогда это было интересно. К тому же нам попалась первая пластинка Sex Pistols, и все от неё загорелись — надо же так играть! Вот, вот она, правда-то, где! Что там «бу-бу-бу», волосы длинные — бриться налысо! Чистое настроение. Когда мы приехали в Магадан, смотрим — растяжки везде висят: «Шоу-группа “Путти”». Мы спрашиваем организаторов: вы вообще представляете себе, кто мы такие? Вышли на сцену, на нас майки с заборным словом, а в первых рядах бабушки с внучатами… Когда концерт заканчивался, почему-то обязательно ломали три задних ряда. Было такое. Но ведь не только у нас — по всей России. Сейчас, во взрослом возрасте, я понимаю, что зря, наверное, так было, но это было. Появилась бунтарская музыка. Сейчас, конечно, это неинтересно уже. Дело не в возрасте, а в том, что панк тоже постоянно меняется. Сколько потом всего появилось.


Без предрассудков


— Сольные проекты были, но группа — это всегда расширение возможностей. Песенный жанр безграничен. Я сейчас сотрудничаю с Олегом Манагером Судаковым. Он одну пластинку записал уже на моей студии, сейчас будет вторую писать. Как было, например, с Димой Кузьминым — он приносит песню, спрашивает: «Женя, как ты считаешь, здесь припев такой или такой?» У Олега подход совершенно другой. Он приходит и говорит: «Я сейчас буду читать стихи, и нам к ним надо что-то. Что бы ты сыграл?» Есть такой Хвост, он с «Аукционом» сотрудничал, и у него пластинки, где он начитывает свои тексты на музыку. Это удивительный жанр, сказочный. Вот у Олега именно так. Он читает, я играю, мы это всё пишем, смотрим, слушаем. Какие-то куски оставляем, какие-то доводим, и получается пластинка.


Другое дело — писать песни в стиле шансон, например. Там, конечно, важна какая-то лидирующая мелодия, лидирующий смысл. А здесь просто льётся мысль, излагается, ложится на музыку, потом доводятся эти куски. Я бы назвал это простым советским словом «радиопостановка». Это не мы первооткрыватели — и в Америке, и в Англии есть музыканты, которые делают такую музыку.
У нас много всяких предрассудков. Был случай: пришёл ко мне человек и принёс стихи какого-то своего друга, который сидит в тюрьме. Стихи такие проникновенные, как ему показалось. Спрашивает: «Мы можем песню написать?» Я говорю: «Давай попробуем, я ни разу не писал шансон». И сложилась песня, получилось отлично. Мы с ним остались хорошими знакомыми. В другом случае я делал человеку фонограмму. Песня сырая была, он принёс какие-то куски, чтобы собрать. Я собрал, ему отправил, он звонит, расчувствовавшийся, и первое, что говорит: «Это, что, я сочинил?».


Сибирская специфика


— Хоуммузыка, записанная на домашних студиях, — она сразу слышна на любых устройствах, включая мобильные телефоны, и она занимает совершенно своё место, ничего в этом плохого нет. Многие знаменитые альбомы записаны на хоумстудиях. Взять того же Лукича — практически все пластинки записаны дома на кухне. Первый альбом «Смысловых галлюцинаций» — «Вечно молодой, вечно пьяный» — тоже дома записан.


Группы из Сибири узнаваемы всегда. Если это панк, то совершенно отвязнный панк, типа «Путти». Если это рок — то «Калинов мост». Если другая группа похожа на «Калинов мост», то не потому, что хочет быть похожей, а потому, что мы отсюда. Взять американскую музыку: Техас — совершенно определённые направления, это Stevie Ray Vaughan и ещё куча блюзовых музыкантов. Nirvana — это сиэтлское направление, Red Hot Chili Peppers — калифорнийское, это понятно. И у нас так же. Тем более что расстояния такие огромные. В Европе 20 километров считается уже далеко. У нас до соседнего города 250 километров как минимум. До Москвы три тысячи, до Питера — ещё больше. Люди общаются — везде своя каша варится. В Екатеринбурге рок-клуб — его группы можно узнать с первых аккордов. Уральский рок сразу слышно, и он прекрасен. Питерский, московский — тоже. Вот и наши группы звучат как «Калинов мост» не потому, что хотят так звучать, а потому, что здесь такие люди.


Со всеми, с кем я когда-то играл, мы встречаемся и обнимаемся, как братья. Бывает, чувствуешь, что группа дошла уже до предела каких-то своих возможностей. А лидеру это невозможно объяснить, он говорит: «Я же люблю такие песни, я их пишу и буду писать». Давайте посмотрим на Дэвида Боуи: его ранние вещи — это чистый рок-н-ролл костюмированный, шоу. Взять позднего Боуи — это уже мэтр, там и электроника, и супермузыканты. Человек был такой — стал другой. То есть всё возможно. И Питер Габриэл, и Пол Маккартни — то же самое. Все они, собственно, потому известными и стали. А беда наших сибирских авторов — они думают так: я знаю Макаревича, знаю Лозу, знаю «Чайф» и «Браво». Ещё Шевчука. И я так же буду. А молодёжь растёт — она вообще не понимает, что это такое. Потому что на «Чайф» сегодня ходят люди моего возраста, мне кажется. Другие вряд ли пойдут. Разве что если папа с детства такое ставил. Я бы своему ребёнку не стал, конечно, это ставить, потому что это пивная музыка, она не светлая: «Оооох, плохо всё, на рыбалку бы пошёл, да удочка сломалась». На фига это надо?


Играть в «Коридоре» шесть лет — это было прекрасно. Сначала всё развивалось, звук появился, выиграли один фестиваль, поехали в Москву, ещё выиграли фестиваль — всё, уже звёзды. Приехали — а дальше-то что? Опять «Рок-сити». А в Москве сказали: знаете, нам второй «Калинов мост» не нужен. Мы не будем контракт с вами подписывать. У вас есть хитовые песни, но вам бы что-нибудь такое вроде «Девушка Прасковья из Подмосковья». Мы говорим: да у нас есть Прасковьи, но они из-под Новосибирска, и они совершенно другие. Мы же для них поём и нам, что, шею вытянуть через своих и петь для чужих — ну зачем? У всех, кто попадал в Москву, период разочарования был, потому что она сразу ставит жёсткие условия, и не все могут отказаться от своих привычек, привязанностей, чтобы действовать так, как сказала Москва. Те, кто принимает это, становятся другими людьми. Они уже зарабатывают деньги на музыке. Хотя, конечно, деньги это хорошо. Но если их ещё и с любовью зарабатывать — это совершенно другое, они и тратятся с любовью тогда.
В столичные группы звали, но причина в том, что хочется своего. Я хочу свой проект, чтобы я там мог экспериментировать. Не все понимают эксперименты, особенно в Москве. Тем более, что им же надо продать это всё, надо, чтобы было повеселее, «а то играешь какой-то King Crimson, мы не понимаем». Сейчас я хочу создать новый проект, и чтобы пела девушка. Кандидатуры есть уже, но пока это всё в тайне. В общем, экспериментирую как могу.


Татьяна МАЛКОВА/Фото Валерия ПАНОВА


«Ведомости» благодарят за содействие в подготовке материала Антона Веселова и его проект «Люди как книги».


http://bk54.ru/news/article/3493/


_OS20077.jpg

Евгений Каргаполов: «Рок — это диверсия» 01 сентября 2017 — 17:31 Фото: Антон Веселов, БК54 Известнейший гитарист Сибири рассказал БК54, почему считает рок-музыку провокацией Запада, как участковый помог ему в музыкальной карьере, и как группа «Путти» напугала бабушек из Магадана. Среди новосибирских рок-музыкантов гитарист Евгений Каргаполов занимает место особенное. Переиграв в немыслимом количестве местных коллективов, он наверняка стал признанным чемпионом Сибирского федерального округа по количеству сыгранных концертов и сделанных записей. Но вот парадокс: самый виртуозный лидер-гитарист Сибири практически всегда оставался за спиной лидера своей очередной группы. Исправить эту оплошность взялся организатор проекта «Люди как книги» Антон Веселов, пригласив Евгения Каргаполова в качестве героя очередной встречи в отделе искусств областной научной библиотеки. Евгений Каргаполов в библиотеку пришел, естественно, с гитарой, и даже сыграл. Соседи пришли с участковым - Первый раз с рок-музыкой я познакомился через своего двоюродного брата. Я учился в первом классе, и в киосках появился журнал «Кругозор» с гибкими пластиночками. И там были битлы. Отстояли огромную очередь, а там оказались две песни тихие. Брат сказал, что нас обманули, ведь битлы не могут не кричать. Но потом выяснилось, что могут, и все понеслось по нарастающей — магнитофон, песни в подъездах под гитару. Это же главное развлечение советских детей было в 70-е — петь по подъездам. Ну, а позже пришло время собрать группу. Я написал на бумажке русскими буквами текст, подхожу к учителю английского, показываю. Он в ужасе спрашивает: - «Что это такое?». В итоге предложил нашему ансамблю заниматься дополнительно английским, он и сам музыку любил. А в нашей школе был единственный в районе англоязычный ансамбль. Первая репетиция была такая: затащили ко мне домой ударную установку и начали играть. Тут, конечно, соседи вместе с участковым приходят. Сначала скандал был, а потом кто-то сказал, что на Телецентре есть детский клуб «Радуга», и там можно репетировать. Пришли в «Радугу», а там ажиотаж — группе на репетицию полчаса давали. Чуть поиграешь, и уступаешь место следующему ансамблю. А коридор весь забит пацанами с гитарами, ждут. Но нам очень повезло. В итоге потом играли на танцах в обществе глухонемых, оно там рядом было. В качестве гитариста и басиста Евгений Каргаполов переиграл в нескольких десятках сибирских команд. Из наиболее известных проектов можно назвать «Путти», «Коридор», «Африка», «Иван-Кайф» и «Черный Лукич». Старое больше не играю - Прилетаем мы с «Путти» в Магадан, Сергей Бугаев все организовывал. Едем из аэропорта и видим растяжки рекламные: «Шоу-группа «Путти». А мы все в булавках, на Саше Чиркине майка с заборным словом. Вышли на сцену, а на первом ряду бабушки с внучатами. Увидели Чиркина — и бегом из зала, ну, мы и начали концерт. Но с «Путти» играть больше не буду, хоть Чиркин и звонит все время. Со Славкой Лощиловым («Африка» - прим. ред.) мы братья. Он сейчас на Алтае живет, но мы акустику любим поиграть. Вот он осенью приедет опять, поиграем, он будет у меня жить. В «Коридоре» долго играл. Сыгрались, наконец, звук свой нашли, выиграли тут все конкурсы всевозможные. В Москву приезжаем, а нам говорят — ребята, зачем нам второй «Калинов мост»? Не будем мы с вами контракт подписывать. Сыграете, мол, что-то как «Девушка Прасковья из Подмосковья»? Да есть у нас Прасковьи, но они из-под Новосибирска, и так мы не сыграем, не поймут нас наши Прасковьи. Домой вернулись, и опять в «Рок-сити» играем. Рок нам подсунули - На мой взгляд, рок — это самая натуральная диверсия, молодежь отвлекли и надолго им головы запечатали. Это был просчитанный такой план — в 60 — 70-е годы мы же должны были дальше коммунизм строить, а нам рок подсунули. «Русский рок» - ерунда полная - Сейчас я плотно сотрудничаю с Олегом Судаковым, его больше знают как Манагера. Работаем мы так. Садимся, Олег начинает читать свои стихи, а я под них импровизирую. Записываем все, слушаем, что-то убираем, переписываем. Пластинка должна получиться очень интересная, я бы назвал это простым советским словом «радиопостановка». Однажды ко мне пришел человек, как принято говорить, «известный в определенных кругах». Принес мне стихи своего друга, который сидел тогда. И попросил сделать песню. Я ни разу такого не делал, но получилось отлично! И сейчас я с этими людьми в хороших отношениях. Часто мне встречаются люди, которые и себя мучают своей музыкой, и других. Вот один случай — парень один недавно у кого-то в машине услышал Джеффа Бека (гитарист-виртуоз из Великобритании — прим. ред.). Так он наиграл там что-то и принес мне — мол, обработай и сделай так же. А без внутреннего содержания ничего не сделаешь. Нынче электронная музыка — это 50% моего времени. А старую музыку я не слушаю вообще. На флешке у меня сейчас Paris Combo  и Massive Attack. Джаз еще люблю. А вот так называемый «русский рок» - полная ерунда. Есть у меня один приятель, играет в известном таком коллективе. В Москве сядем у него на кухне, выпьем, мне поиграть с ним охота, я гитару достал. А он говорит — да мне на работе эта музыка надоела, играй, если хочешь. Все играют как «Чайф» - Беда наших сибирских авторов — они не идут вперед. Играют, как Лоза, Макаревич и «Чайф». А «Чайф» — это пивная музыка. Вечно ноют, пошел бы на рыбалку, да удочка сломалась. Поглядите на Дэвида Боуи, что он играл вначале, и как потом заиграл, это мэтр, как и Маккартни, и Гэбриэл, и много кто еще. Независимая Сибирь особняком стоит, и в музыке звучит узнаваемо. Если это панк — то это панк отвязанный, как Джоник, была в Академгородке группа БОМЖ, но если это рок — то это «Калинов мост». Металлюги у нас не прижились, ну, была группа «Город», музыка похожая на все сразу, хоть это и мои друзья. И вся музыка у нас похожая не оттого, что кто-то хочет играть, как «Калинов мост», а оттого, что мы отсюда. Сейчас я занят новым проектом, я ведь ушел из «Иван-Кайфа». Проект будет с женским вокалом. (Женщина средних лет из зала спрашивает про кастинг, но Каргаполов говорит, что вокалистка уже найдена. — прим. ред.) Экспериментирую как могу! Записал Юрий Фомиченко

Источник: http://bk54.ru/news/article/3493/

http://www.ksonline.ru/283740/istorii-mesto/

Истории — место




Директор новосибирского краеведческого музея АНДРЕЙ ШАПОВАЛОВ доказал гостям проекта «Люди как книги» в Областной библиотеке, что он фабрикант и сторонник системы, а работает в поте лица не столько для единомышленников, сколько для соучастников. Подробности — в интервью «КС».

— Андрей, мне кажется, вас должны не любить ваши сотрудники. Вы постоянно добавляете им работы. Музей по определению тихое местечко. А у вас не музей, а какой-то все разрастающийся завод со своими рудниками и вечно «горячими» цехами…
— У нас фабрика. И мы такие одни в стране. Привычно полагать, что музей — косная структура, а его главная функция — охранная. И только у нас непрерывный производственный процесс. Когда в 2009 году, в год моего назначения, мы верстали трехлетнюю стратегию, я запер всех музейных работников на турбазе на три дня, чтобы внедрить в их сознание простую мысль: музей — не для вещей, а для людей.

— Вас называют эффективным менеджером — теперь это высшая похвала человеку большой культуры. Но менеджментов сегодня много, вы за какой?

— Мода в менеджменте скоротечна. Сначала был просто менеджмент. Потом все полюбили проектный, позднее стратегический. На повестке дня самый худший вариант — менеджмент качества. Его подняли на недосягаемую высоту, забыв обо всем остальном. Менеджмент качества, грубо говоря, о том, как синхронно грести веслами. Но я считаю, не в этом суть, не нужно вообще синхронно грести — важнее выбрать правильный курс.

— Судя по всему, вы «олдскульный» специалист, поклонник стратегического планирования!
— Именно. Я умею построить стратегию, сверстать план выполнения и выполнить. Конечно, жизнь вносит свои коррективы. В мире считаются нормальными стратегии на 10 лет, а лучше на 15 и даже 20. Но все признают, что в России невозможно планировать дальше, чем на три года. Наши стратегии всегда сложнее, мы живем в вечно меняющемся мире, в уравнении слишком много переменных.

— В 2009 году, заняв кресло директора, вы говорили о пятилетнем плане, если я ничего не путаю…

— Я потратил гигантское количество времени, чтобы понять, где мы и какими ресурсами обладаем. Потом выстроил глобальную стратегию до 2012 года. Но работать я пришел действительно на пять лет. Меня ведь позвали на эту работу случайно. Позвонил вице-губернатор и сказал: «Зайди, пожалуйста». Как будто мы давно знакомы. Он рассказал, что они ищут директора музея, и спросил, не подойду ли я. Конечно, я ответил, что подойду, но у них денег не хватит, чтобы меня содержать. А мне предложили интересную задачу: сделать хороший музей за маленькие деньги. Я адекватно посмотрел на то, что заработал, на свой семейный бюджет и понял: пять лет на этой зарплате протяну.

Музей — не для вещей, а для людей

— Ради чего такие жертвы? Уже не мальчик, а все еще романтик?

— Всем в жизни хочется что-то важное сделать. Я насадил целый лес деревьев, у меня есть дети, дома, я написал вагон книг, я проектировал экспозиции, но всегда хотелось сделать хороший музей. Не в смысле разового достижения, а музей как большую и эффективную систему.

— Разве загодя поймешь, на что будет спрос? И здесь волны — в топе высокотехнологичные выставки сменяют событийные экспозиции, потом проекты, построенные на соучастии…

— За годы работы в музее (а первый раз я пришел в Краеведческий в 1986 году, нынешний «заход» — третий) я выработал твердое представление, каким должен быть идеальный музей: в нем должны быть подлинные, правильно поданные вещи и возможность что-то с ними делать. К концу 90-х уже стало понятно, что мы живем в стране творцов. Никто не хочет работать руками — всех тянет творить. А значит, концепция краеведческого музея образца 1970 года себя изжила. Сегодня музей — это не место для просвещения. Никто уже не хочет получать дополнительные знания. Все хотят делиться своими знаниями или хотя бы участвовать в игре, получать удовольствие и знания. Так что задолго до своего директорского статуса я понял, что краеведение должно умереть. Пора появиться новому краеведению, которое поставит в центр современного человека с его интересами.

— В целом вам удалось почти целиком выполнить план 2009 года. Прекрасный ремонт основного здания, подключение к экспозиционным площадям подвалов, преображение музея природы… Но кое-что не вышло. Например, недолго просуществовал счастливый союз Музея природы и Центра современного искусства. Что было обиднее всего потерять из своего wish-списка?

— Ничего не жаль терять. Если ты идешь вперед — потери неизбежны. Союз с ЦСИ с самого начала был довольно рискованным экспериментом. Ошибки понаделали все. Я, например, не занял жесткой позиции, недостаточно жестко контролировал выставочные коллекции. Мы зря вступили в концессию с фондом современного искусства. Нетвердую позицию заняло министерство культуры. А главное, и тут я тоже виноват, мы недостаточно оценили количество публики. Современное искусство, как оказалось, существует для очень ограниченной аудитории, и нам надо было строить стратегию на расширение этой группы — как в питерском музее Эрарта. У нас не получилось. И тогда я всех уволил и этот центр закрыл. Не мое дело реанимировать мертворожденное дитя. Тем более преступно делать это бесконечно.

— С Музеем Кирова тоже не получилось? Воз (дом) и ныне там.

— Сходите и проверьте, на нем висит табличка: «Музей закрыт на ремонт». Именно сейчас идет превращение Дома Кирова в музей «Городская усадьба Новониколаевска». В этом доме, да будет вам известно, жил извозчик, бывший красноярец, обосновавшийся в нашем городе в 1908 году. И скоро музей этой вот жизни начала XX века откроется. Пока еще без конюшни, бани и кафе. Мы бы успели запустить и это, если бы совершенно внезапно не «вылез» Сузунский проект. Когда я пришел в музей, там работало 160 челочек, сейчас у меня 135 сотрудников. А проектов — тьма, мы не можем делать все сразу. Довели до ума Сузун и занялись Городской усадьбой. Потому что если вы потеряли по дороге что-то важное, надо вернуться и подобрать.

— Сколько еще нужно подведомственных учреждений и филиалов, чтобы Андрей Шаповалов успокоился?

— Совсем недавно на нас буквально с неба упал прекрасный проект «Россия — моя история». На Военной горке уже строится здание, где будет размещен этот федеральный проект. Это тоже наш филиал. Каждый день я присутствую на строительных планерках, выбираю гранит, отвоевываю балясины… Я человек не жадный, но азартный. Что-то можно было не делать, а от чего-то просто преступно отказываться. Не взялись бы за Музей спорта — большая уже накопленная коллекция погибла бы. А я очень не люблю, когда гибнут музейные коллекции. Та же дилемма была с Музеем связи. Если бы не случилось Сузунского монетного двора, мы потеряли бы эту историю. И не поверили бы, что на нашей земле возможна конверсия промышленных предприятий в культуру. Как в Барселоне или в Ливерпуле. Я еще в прошлом десятилетии говорил губернатору: «Почему у них получается с помощью культуры вдохнуть жизнь в маленькие умирающие города, а у нас нет?» И сам же отвечал: «Да потому что никто не пробует, нет политической воли!» Мы собрали всю эту волю в кулак и сделали. И вот теперь я точно могу сказать — у нас тоже получается. Туристический объект не для пьянки на берегу. Нормальный исторический просветительский продукт. Глядя на нас, Куйбышев присоединил к одному купеческому зданию еще три — теперь это целый музейный квартал. И так будет с каждым уважающим себя городом. Потому что истории — место.


http://www.ksonline.ru/279460/soslovnyj-srok/
Сословный срок

Сибирь — достойный рассол для увлеченных «огурцов» своего дела. Мы, дети и внуки Питера, запертые Уральским хребтом, настаиваемся, чтобы однажды изменить мир. Судьба нас, инноваторов, тормошит искусством, «Интеррой» и судебными разбирательствами, чтобы мы избавились от плевел и дали ростки. Об этом специалист по социокультурному маркетингу ЛАДА ЮРЧЕНКО рассказала в интервью руководителю проекта «Люди как книги» АНТОНУ ВЕСЕЛОВУ в Областной библиотеке. 

— Новосибирск благодаря Транссибу, войне и Академгородку можно считать этаким городом-сроком, который назначили лучшим умам страны. Они отбыли и остались. На ваш взгляд, это кредит, который Новосибирску нужно отдавать проектами, идеями и разработками?

— Ученые, инженеры, архитекторы, художники не растеряли ген пассионарности, они нашли здесь все, что искали. Огурец должен попасть в рассол, как говорит Надежда Вавилина. Они не просто остались, но продолжают вырабатывать рассол.

— Которое уже поколение вырабатывает, а рассол все тот же…

— Конечно, требуются обновление и фильтрация. Этим и занимаются коммуникаторы, социологи и маркетологи.

— Общество требует конкретики: чем именно мы гордимся в инновациях, помимо рассола?

— Любимый вопрос серьезных людей Новосибирска: «А какая польза от вашей картины на стене?» Можно по-умному ответить, что в шестом технологическом укладе главное — интеллектуальный, творческий капитал. Но мы продолжаем жить в физическом мире, нам надо мерить килограммами, километрами и часами. Иначе как написать в отчете и какая вообще от тебя польза! Хорошо быть землекопом. Выкопал траншею — польза кромешная. Дети, когда маленькие были, говорили: «Жаль, мама, ты не работаешь продавщицей в овощном магазине. Мы бы точно знали, где ты и что делаешь». Но многие люди, как и сам город, не способны довольствоваться магазинами, нам нужны технологические центры. Дело даже не в том, что, скажем, Технопарк дал все необходимое тем, кто уже сегодня обеспечивает довольно заметный прирост ВРП. Собранные вместе, объединенные центром коллективного пользования, разработчики игр и инженерной техники, биотехнологи и программисты быстрее приближают завтра и больше зарабатывают.

— А для неоперившихся и сомневающихся созданы летняя и зимняя школы Академпарка?

— Да, талантливый человек требует к себе бережного отношения. Он, конечно, выживет и так, но в теплице быстрее научится приносить пользу. Студенты, заглядывая сюда, видят будущее, причем его концентрат. Работа здесь становится гарантией успешности и влиятельности в будущем для тех, кто намерен зарабатывать головой. Еще бы такой же выстроить для тех, кто жаждет зарабатывать душой! Мечтаю о гуманитарном технопарке для художников, поэтов, ремесленников…

— Ваша позиция сходится с позицией нового директора Академпарка Владимира Никонова?

— Она совершенно точно совпадала с позицией Дмитрия Верховода, и думаю, совпадает c позицией Владимира Алексеевича (Никонова). У него интересный межотраслевой опыт государственного управления: транспорт, экономика, наука и образование, помноженный на наши общие пять лет «Интерры».

Я хорошо помню первый «раунд». Губернатор приказал действовать, и Владимир Алексеевич обреченно пошел руководить. Нам дали всего четыре месяца на подготовку. И вот наступила первая «Интерра». Площадь вся в каких-то выставках, самолет приперли… Десятки площадок, марши креативной молодежи… Меня часто спрашивали: «Зачем вам все эти неформалы и фрики»? А я отвечала, что творческий импульс работает только на возбужденные эмоции. Чтобы ученый мог творить и изобретать, его все время нужно будоражить, раздражать — цветом, смехом, парадоксальными высказываниями. Наука родилась из философии, а философия — из удивления миром. То есть это культурный продукт как таковой. Нужно было показать ту самую уникальную среду. И я очень рада, что сейчас «Интерра» рассыпалась по городу сотнями лофтов, салонов, научных чтений и интеллектуальных клубов. В городе сложилась традиция проводить время с умом, в познании и творчестве. А ведь на старте нас упрекали: «Почему лекции в кинотеатрах, а творческие встречи в клубах, да еще ночью? Вы что там собираетесь делать?!» И вот у меня на Красном проспекте стоит Никонов в позе растерявшегося Ленина и шепчет: «Лада Валериановна, где вы все это взяли?!» А ведь все было рядом, в нашем городе, просто разрозненное, скрытое стенами разных предприятий, а потому — невидимое! У нас стояла задача показать, чем город богат с точки зрения технологий, интеллекта и творчества. И тут он добавил: «Как же я, должно быть, странно выглядел в своем кабинете, пытаясь всем этим руководить». У него мощнейший чиновничий опыт, но и прекрасное чувство юмора.

— «Интерру» для вас можно считать не только триумфом воли и созидания, но и испытанием. Дело не только в сроках и судебных разбирательствах, но и психологической атаке. Сочленение талантливых людей, лидеров мнений, не разлей вода, внезапно ставших непримиримыми врагами, затевающих разговоры о предательстве и «сдаче». Как все это пережить тонко организованной творческой личности?

— Это ценный опыт. Хотелось бы прожить достойно, красиво, в «скользящем режиме». Рассчитывать, что в твою «авоську» все важное и значимое само безболезненно как-то попадет. И вдруг ты узнаешь, что не все видят мир одинаково, не все ведут себя, как в «прекрасном и яростном мире». Даже те, кого ты сам собрал вместе. И ты — первопричина коллектива, всего этого праздника и, логично, его последствий. Я абсолютно уверена, что наказания не бывает совсем без вины, пусть даже ментальной. Кармические вещи — каждый получает то, что заслуживает. Партнеры, которых я считала друзьями, не потерялись, ни один человек. Есть люди, которые в настоящий момент отдыхают друг от друга. Это скорее вопрос эмоциональной измотанности. Слишком много и интенсивно пришлось пережить вместе. Прочитав в ходе следствия 200 томов документов, допросов, доносов, прослушек, я узнала об этом городе то, чего не хотела бы знать. И в то же время в жизнь пришли новые люди — сильные, самостоятельные, цельные. В том числе те, кто понимает, что на жизненном пути можно совершить очень разные ошибки, весь вопрос в направлении движения.

— Тем более что всякое открытие, по сути, тоже ошибка…

— Да, ни одна наука, ни одно развитие без этого не начинается. Есть такой стародавний способ избавления зерен от шелухи. На покрывале подбрасывают — лишнее улетает само. Когда в жизни так трясет — не остается ничего случайного, надуманного, нездорового. Остаток можно, не сомневаясь, сеять. А так бы и жила не понять с чем.

— Двойная ответственность кроется в особой миссии. Читаешь биографию и недоумеваешь, почему, не руководя предприятиями, не будучи политиком, вы столько лет являетесь влиятельной персоной и самым активнейшим образом упоминаетесь в СМИ. Чем реально Лада Юрченко управляет в Новосибирске?

— Сама в шоке! (Улыбается.) Наверное, где-то есть такая опция, как коммуникатор. Я умею собирать людей вместе, в том числе тех, которые в «нормальной» жизни никогда бы не встретились или имеют непримиримую позицию, чтобы вместе они создали то, чего раньше не было, нашли решение не «или/или», а «и». Наверное, это связано с тем, что мне доводится одинаково интенсивно работать и с некоммерческим сектором, и с чиновниками, и с бизнесом, с людьми искусства, с людьми науки, с инженерами, архитекторами, экологами, спортсменами, историками, литераторами, журналистами, общественными деятелями, экономистами… И независимо от того, кем и где люди работают, многие из них имеют стремление «немного подкрутить этот мир», создать, улучшить. Их объединяет ценность созидания, а не вражды. Есть маркетологи, которые создают продукты из потребностей, а есть те, кто работает на возможностях, умея в разрозненных частях видеть начало целого. Это и есть социокультурные маркетологи. Опишу два особенных для меня проекта. Проект реконструкции санатория в Карачах. Чтобы привести все это в порядок, требовалось федеральное финансирование. И мы объединили бизнесменов, экологов, чиновников, историков и экономистов — сложную межотраслевую компанию, результатами работы которой правительство Новосибирской области теперь часто отчитывается. В том числе оперируя понятием «Озерный кластер», который мы обосновали и описали.

Второй проект касается общественных пространств в городе Новосибирске. Это новый подход к осмыслению города, когда мы вместе с инженерами, коммунальщиками, историками, архитекторами, дизайнерами, учеными, жителями, бизнесменами и философами пытаемся не только спроектировать, но и осознать и сработать на опережение. Город — это организм, который отраслевым способом не понять, нужно взяться за обновление той же Михайловской набережной всем вместе. Тем более такой подход важен при создании дисперсных парков — еще одно изобретение Новосибирска — таких, которые задуманы на Затулинке и в культурно-исторической части города, парков, которые объединяют разные территории, разные виды активности для создания единого, «мимоходного» пространства отдыха и развития. «Мимоходность» — это как раз тот феномен, который действует в старых городах Европы и так очевиден в Питере: в твоей естественной, зачастую суетной, наполненной бытом и проблемами жизни всегда существуют музей, театр, парк, выставка, красивый витраж, фасад, фонтан, лекция, представление. Ты впитываешь это по пути, каждый день. В Британии есть даже технологии «уличной школы»: обучение с помощью уличной информации, принцип очень похож на «Уроки русского» в метро, но гораздо шире применяется. И какое это удовольствие, когда заместитель мэра Данияр Сафиуллин, возглавляя такую неромантичную отрасль, как ЖКХ, думает о верном инженерном решении создания, например, уличной сцены, «зеленого театра», на котором смог бы выступать симфонический оркестр. Обычно говорят, что творчество — это оторванность от земли, а совместные проекты «физиков и лириков» обеспечивают необходимый фундамент задумкам и мечтам. Рождается такой коллективный Леонардо (не всем же повезло на врожденную универсальность гения), и Колосс встает не на глиняные ноги, а на прочные инженерные конструкции. Практики и прагматики делают все необходимое для прекрасного (и это термин, а не эпитет!), которое и создает удивление, которое и создает интеллектуальный и творческий капитал. Многие считают, что я живу в иллюзорном мире. Я уверена, что это просто дополненная реальность. Ее нецифровой вариант.



http://www.otstv.ru/news/more/novosti-utra/novosti-utra-12-dekabrya-2016/


Сюжет Натальи Цопиной о встрече с Давидом Львовичем Непомнящих вышел на канале ОТС 12 декабря 2016 года. 


Леонид Юзефович: «Мои книги мало покупают, но долго читают»

Юзефович Леонид

ЛЕОНИД ЮЗЕФОВИЧ — русский писатель со степенью. Как историк, он бьется за детали, рубит фактами. Корреспондент «КС» встретился с автором романов «Самодержец пустыни», «Казароза» и «Журавли и карлики» и ощутил всю мощь этого героя библиотечного проекта «Люди как книги».

— Издатели утверждают, что нон-фикшн, в том числе исторический, помноженный на детективное изложение — объект вожделения современных интеллектуалов. Вы прислушиваетесь к запросам рынка?

— Моя жена — преподаватель музыки. Однажды я взял у нее альбом Шумана «Пьесы для детей». В самом начале там приведены десять заповедей молодого музыканта. В том числе и такая: «Если ты будешь заниматься искусством ради денег — у тебя их никогда не будет». Я никогда не задумывался о том, чтобы «выстрелило». Я просто историк. Мои книги мало покупают, но долго читают. Не знаю, какое удовольствие доставляет, скажем, мой роман о Бароне Унгерне, где масса кровавых сцен, насилия, жестокости, ужаса жизни. Видимо, читают мои документальные книги совершенно не для удовольствия. В последней моей книге «Зимняя дорога» тоже много всего, вплоть до людоедства. Тут термин «удовольствие» никак не подходит. И расчета никакого нет — я просто пишу о том, что мне интересно.

— Как вы принимаете решение, что вот эта история станет темой изысканий на следующую пятилетку?

— Это само собой происходит. Я занимаюсь одной проблематикой всю жизнь, но с разных сторон и через разных людей. Меня всегда интересовала гражданская война на востоке России. Любая моя книга так или иначе с этим связана. Тема неисчерпаема. Когда-то я написал первую книгу про Унгерна в российской историографии. Прошло 10–12 лет, и появилась новая, в которой я прочел много такого, чего я не знал и не сказал в своей. Написал ее замечательный человек Сергей Кузьмин. Он не историк — специалист по земноводным. В Монголии изучал каких-то редких ящериц, которые живут в районе озера Хубсугул. После экспедиции он женился на своей аспирантке — монгольской девушке, выучил монгольский язык и написал огромную научную биографию Унгерна. О Бароне вышло уже 20 или 30 книг, но все это или публицистика о том, как ангел-Унгерн велик, или публицистика, где Унгерн — чудовище. Сергей Кузьмин опубликовал научный, разумный, очень объективный труд. Теперь я написал о Пепеляеве и Строде. Думаю, пройдет какое-то время, и о них напишут другую обстоятельную книгу. И в ней снова будет то, чего я не сказал. Но не быстро, лет через десять.

— Как вы реагируете, если вас историки упрекают в нарушении исторической канвы, которая им кажется верной, или кто-то из коллег-писателей хулит за переизбыток исторических материалов в романе?

— Последнее бывает, но я реагирую равнодушно. А вот когда историки обвиняют по частностям, я очень переживаю. Вообще, мелочи и достоверность для писателей моего склада очень значимы. Я сам слышал, как Богомолов, автор знаменитого «Момента истины», рассказывал, что ему как-то написал письмо один специалист. Напомнил строчки о том, что за четыре километра сигнал подают манком для рябчиков. И сделал вывод: автор ошибся, дальше двух километров его не слышно. Богомолов очень переживал, и я его понимаю. Или вот один писатель издал документальную книгу о Лоуренсе Аравийском. И в ней упомянул, что Лоуренс сидел между горбами верблюда. Но аравийские верблюды — одногорбые дромадеры, я ему об этом сказал и видел, как у писателя изменилось лицо. Мы машинально часто пишем такие вещи. А это удар в самое сердце.

— Как «вычесывать блох»? Сразу исправлять и переиздавать?

— Переиздать сразу невозможно. Так книга и живет с этими ошибками…

— Вы годами копаетесь в источниках. Но исходников всего найти нельзя. Бывает, что вы доверяете коллегам-писателям и приводите их версии, чтобы объем придать герою, оживить персонаж?

— Вот я пишу о Якутии и читаю книги, созданные якутскими писателями в 20-х годах прошлого века. Я им не то чтобы доверяю, но могу привести такое свидетельство как расширяющее пространство реальности. Миф входит в состав истории. А у некоторых персонажей трудно разделить миф и реальность. Я их даю рядом как веер возможностей. Никто ведь не скажет, как было на самом деле.

— Создается впечатление, что в годы гражданской коллективизации, войны жили люди иного масштаба — о них и книги получаются более обстоятельными и весомыми…

— Это допущение из ряда, что если женщина носит кринолин, у нее нет месячных. Очень пошлый подход к истории. Раньше жили точно такие же люди, как и мы. Знаете, говорят, история повторяется — так вот, на самом деле она вообще никогда не повторяется. За исключением только той своей части, что касается отдельного человека. Отсюда и ощущение — человек не меняется и в схожих обстоятельствах ведет себя похоже.

— Выходит, вы лишены этого страха повторяемости 17-го года или гражданской войны — вот, дескать, прошло 100 лет, ждите…

— Магия цифр существует. Но до Петра I летоисчисление вели с сотворения мира. И когда в 1492 году от рождества Христова исполнялось 7 тыс. лет от сотворения мира, все ждали конца Света, поля не пахали. А на нашу жизнь, вспомните, выдался миллениум. Магия цифр над нами всеми властна. Я могу умом над этим смеяться, но что-то в затылке по этому поводу есть.

— Когда вы пишете исторический роман, вы окружаете себя артефактами героев?

— Нет, не окружаю. У меня есть рисунок генерала Пепеляева, который мне подарил его сын. Он висит в рамочке на стене. Я им очень дорожу. Но вот как только в моей родной Перми откроют музей гражданской войны — собираются уже лет десять, — я его тут же отдам… Знаете, у меня есть две папочки в архиве. На одной написано «Галя», на другой «Миша» — это мои дочь и сын. Папочки очень толстые. Вот мы ездили в Кунгурскую пещеру. Нам там дали билет — он в архиве. Их табели с оценками. Их фотографии. Бирки из роддома, такие клеенчатые. Там много всякой ерунды. Дочери 40, сыну 30. Они не проявляют к папочкам интереса. Зато интерес вдруг проявил мой старший внук. Ему хочется узнать про детство мамы.

— А у ваших родителей и бабушек-дедушек была такая папка?

— Нет, там война, переезды, черт знает что…

— Получается, в вашей биографии есть белые пятна?

— У меня в этом плане интересная история. Меня вырастил отчим. Я ношу его фамилию. Мой отец, моя мама и мой отчим учились в одном классе. И это такая запутанная драма… Мало не покажется…

— Вернемся к литературе. Русская словесность в беде?

— Современная русская литература находится в хорошем состоянии, просто ее мало. Писателей мало. Но она есть, и ее переводят на разные языки. Вот роман Водолазкина «Лавр», который мне очень понравился, перевели на 24 языка. На много языков переведен замечательный писатель Захар Прилепин. Я очень люблю Алексея Иванова, но вот он мало переводится — это непростая задача. Другое дело, что на американском книжном рынке вся переводная литература со всех языков мира занимает 3%. Наша задача — занять долю от этих 3%. Во Франции вы увидите четыре шкафа переводов с английского и по две-три полки с русского, итальянского, немецкого…

— Расскажите о ваших цензорах. Понятно, что самый строгий — внутренний, но есть ведь еще издатели…

— К моим книгам нет особых претензий. В советские годы я написал рассказ про армию, и в нем употребил слово «танк». Советская цензур решила, что это очень опасное слово, поскольку речь шла о мирной армии. Слово «танк» мне везде заменили на «боевую машину». С тех пор у меня нет столкновений с редакторами.

— Поделитесь своими открытиями?

— Я вот сейчас читаю замечательную книгу Иванова «Вилы». Не роман это, а история Пугачевского бунта. Создана писателем, который объездил все эти места, занимался темой много лет. И вот он пишет о Гаврииле Державине, который «в гроб сходя, благословил» Пушкина. Поэт участвовал в подавлении Пугачевского бунта, и, как он сам потом писал, вешал бунтовщиков из поэтического любопытства. И дальше Иванов пишет, что слова «буран» до «Капитанской дочки», до Пушкина, в русской литературе не существовало. Это тюркское слово. Была вьюга, метель, а вот бурана не было. И вот дальше у Иванова идет такая фраза: «От поэтического любопытства, с которым Державин вешал бунтовщиков, русская литература прошла сквозь буран к Пушкинскому милосердию и стала великой».

В советские годы Пугачева почитали как великого героя. В царское время он считался злодеем. Года два назад я посмотрел фильм, в котором говорилось, что бунт был интригой французской разведки для того, чтобы ослабить мощь России. Не надо всему этому верить! Алексей Иванов вот смотрит и на тех, кто воевал с Пугачевым, на солдат, офицеров и дворян, он их понимает. Он смотрит на бунтовщиков, и тоже их понимает. Это трагедия! А что такое трагедия вообще? Это не история с плохим концом. Это когда сталкиваются две силы, и каждая из этих сил обладает частью правды, но принимает эту часть за целое. Вот о чем эта замечательная книга Алексея Иванова. А охотников разложить историю в угоду моменту всегда хватает.

— Поэт Владимир Берязев предлагает построить в Новосибирске, где состоялся суд над Бароном Унгерном, примиренческий мемориал, который мог бы поставить точку в этой столетней гражданской войне. Что вы об этом думаете?

— Унгерн — воин, мечтатель и палач. К сожалению, разделить эти три ипостаси в нем нельзя. Поэтому я против того, чтобы памятник Унгерну стоял в России. Но если его поставят в Монголии, я буду за. Для Монголии он сделал очень много! А что он сделал для России?! Вешал партизан?.. Кстати, вот в Финляндии остаются и белые, и красные. И они не любят друг друга. На памятнике маршалу Маннергейму пишут: «Убийца». Но он стоит. Вы знаете, вопрос только в том, чтобы они друг друга не резали. Уничтожить красных и белых нельзя. Они должны существовать в нормальном обществе. Считаю, что мемориальная доска Колчаку — это приемлемо. Главное — воевать не надо с памятниками. Вообще, моя позиция: памятники никому не надо ставить в этой ситуации. Но если уже поставили — пусть стоит. Если его все же снесли — не надо ставить обратно! Должен существовать житейский здравый смысл.

Обязательно, что ли, ставить памятники политическим деятелям?! В Питере нет памятника Лескову, Блоку, да вообще никому. И мемориальные доски далеко не всем, кто этого заслуживает. Давайте вообще с политиками поосторожнее. У нас есть великая культура. И много тех, кого стоит увековечить.

— В Новосибирске ставили вопрос об установке памятника Сталину. А ведь из нашего округа вышло огромное количество великих литераторов, и они тоже не удостоены символов общественного признания. С кем у вас ассоциируется Новосибирск, чей памятник бы вы здесь поставили?

— Сибирь XIX века знала одного гения, который не входит в общероссийский пантеон — его знают только в Иркутске, Томске и, возможно, в Новосибирске. Потрясающий человек Григорий Николаевич Потанин. Я бы ему поставил памятник во всех сибирских городах.


«Федералы» зафуговали кластер
Стиль жизни
01 Ноябрь, 2016 Антон Веселов
Вконтакте Facebook Twitter

Фото Антона Веселова
На встрече в Областной библиотеке в рамках проекта «Люди как книги» ректор Новосибирской государственной консерватории КОНСТАНТИН КУРЛЕНЯ поведал о цене фуги, о противостоянии Муровского симфонизма и сибирского рок-н-ролла и о создании федерального кластера «на четверых».

─ Константин Михайлович, сын важного человека в СО РАН должен быть физиком! Как вы стали гуманитарием?

─ Моя тетушка закончила НГК в 1968 году в классе выдающегося советского музыковеда Юзефа Геймановича Кона. Мне тогда шел восьмой год. Тетушка часто бывала у нас дома. И однажды, услышав, как я интонирую, она сказала маме: «У него абсолютный слух». Эта небрежно брошенная фраза многое определила в моей жизни. Родители купили пианино, привели меня к нему и сказали: «Это твой рабочий станок. Все игрушки отдаешь сестре». Детство кончилось.

─ Но ведь физматшкола по вам плакала!

─ Все правильно, мой отец – физик, мать — фармаколог. Я поступил в математический класс школы №22, одной из лучших в Новосибирске. Мы учились, в том числе, по заочной программе ФМШ. К 10 классу я оказался в привилегированном положении. У меня – пятерочный аттестат и папа – доктор технических наук, член президиума СО РАН. Мне было достаточно прийти в любой технический вуз и назвать фамилию – сразу бы приняли. Но я так не мог – на меня бы пальцем показывали. Единственный вуз, куда пришлось бы пробивать себе дорогу, ─ консерватория. Туда я и пошел на теоретико-композиторский факультет.

─ Я понимаю, вас наверно прельщал «женский факультет»!

─ Изначально музыкантская профессия была мужской. Это связано с младенчеством европейских консерваторий, с традицией католического пения. Само слово «консерватория» — от итальянского conservatorio, буквально, «приют для сирот и беспризорных, где обучали ремеслам», а с XVII века ─ преимущественно для нищих молодых людей с вокальными данными и музыкальными способностями, из которых готовили певцов и инструменталистов. Первый революционный переворот в консерваторском преподавании произошел вместе с Великой французской революцией 1789 года. Тогда Парижская консерватория начала служить интересам победившего класса. Она стала учреждением не только образовательным, но и пропагандистским. Ее задача ─ продвигать ценности нового мира. И французы, возможно, понимая, что после якобинского переворота все первые революционеры передерутся перессорятся и уничтожат друг друга (что и случилось на самом деле) сделали умнейший ход, пригласив первым директором итальянца по фамилии Керубини. Второй консерваторский переворот сделал Феликс Мендельсон. Немецкая консерваторская школа, структура обучения, иногда даже количество часов и названия дисциплин были точно скопированы первой Императорской консерваторией в Санкт-Петербурге, потом второй – в Москве и, наконец, в начале XX века возникла первая провинциальная консерватория в городе Саратове. Так что в советский период Россия вошла с тремя консерваториями. Что касается консерваторских специальностей ─ женскими они стали только постольку, поскольку нужны были оперные певицы и хористки. А потом, начиная с эпохи ранней эмансипации, самым ярким представителем которой была Клара Шуман (супруга Шумана), началась сольная исполнительская карьера женщин. В Советском Союзе, не сразу, конечно, все пошло наперекосяк, потому что постепенно стало ясно — эта профессия в подавляющем большинстве случаев мужчин не кормит.

─ Вы это осознавали в студенчестве? Представляю, как ваша девушка говорит: «Костя, пора уже заняться чем-то серьезным – скоро ведь семью кормить!»

─ Моя девушка была студенткой консерватории.

─ Вы отличник и, похоже, были занудным студентом! Или все же ничто человеческое вам не было чуждо? Шпорами, вот, например, пользовались?

─ Шпоры я делал всегда. Правда, пока их выписывал, успевал все выучить, поэтому на экзаменах никогда не пользовался. Но в кармане они обязательно лежали – в качестве страховки. Когда шел отвечать ─ оставлял коллегам.

─ А если сейчас к вам в кабинет приводят студента, пойманного со шпорой? Вы что с ним делаете, как ректор?

─ Заставляю пересдать. Был такой случай году в 1985-ом. В консерватории в конце курса полифонии студент обязан написать учебную фугу. Это трехголосое сочинение от 1,5 до 4 страниц с контрапунктическим, имитационным и свободным тональным развитием. Обычно никто писать не торопился. У нас на курсе вообще истово писали фуги только я, да, пожалуй, Андрей Владимирович Попов, ─ нынешний заведующий кафедрой композиции и, кажется, все: прошу прощения у однокурсников, если кого-то забыл. Но мы писали не только себе, но и собратьям пианистам, и коллегам с других факультетов. Так что пока шла летняя сессия, мы ходили пьяные и чесались от диатеза. Фуга стоила бутылку сухого и шоколадку. Мы написали десятки этих фуг. И вот, представляете, я уже стал педагогом, преподавал полифонию, когда студент принес сдавать мне мою же фугу. Я говорю парню: «Поставил бы 3, но ставлю 2 – себе, это ведь моя фуга». Заставил его написать собственную.

─ После этой истории легче представить вас в роли историка сибирского рока. Зачитался вашей монографией «Мифологемы бунта в музыкальной культуре Новосибирска 70-х – начала 90-х годов XX столетия». Как вам, серьезному академическому деятелю, дозволяли такие работы публиковать?

─ Не поддерживали, это точно. Когда я начал задумываться о серьезном научном обобщении новосибирской музыкальной культуры, понял, что стоит взять ту ее часть, которая прошла перед моими глазами. Что запомнилось? При всем уважении к другим направлениям и жанрам, самое яркое сконцентрировалось на двух полюсах. Становление в Новосибирске собственной симфонической школы, связанной в первую очередь с именем и деятельностью Аскольда Федоровича Мурова. И второе направление – местный протестный рок 80-х годов то, что жестко противостояло муровской концепции симфонизма. Причем, не только в творческом плане, но и с точки зрения философских обоснований и самих основ мировоззрения. На память об этой волне остались не только подпольные концерты, но и внушительный массив текстов, в которых люди пытались сформулировать свое отношение к жизни и искусству. Причем, я бы хотел сразу предостеречь от одной вещи: не надо думать, что на одном полюсе были великие интеллектуалы, а на другом – озлобленные недоумки. В область рок музыки было выдавлено огромное количество талантливой молодежи. Она не нашла себя в том обществе. Им пришлось искать выход энергии в других формах… Концепция двух миров меня заинтересовала. Я написал диссертацию, но с первого раза защитить ее не смог. В московской консерватории сказали: «Зачем вы этим занимаетесь? Они же, как бактерии — их нужно изживать!» А я им ответил: «Вот этими бактериями, как эпидемией, поражен весь мир». В итоге диссертацию я защитил в Российском государственном педагогическом университете имени Герцена в Питере. Причем, на кафедре, которую основал выдающийся философ советского времени Моисей Самуилович Каган.

─ Как вы собирали материал – кабинетными методами или вылазками на передовую?
─ Нельзя относиться к объекту изучения с высокомерием. Я приходил на репетиционные точки, чтобы узнать то, чего не знал раньше. Я общался с рок-музыкантами при каждом удобном случае.

─ Вы приходите, а они вас гонят: «Э-э, брат, ты из «консервы» – дуй отсюда!»

─ Бывало и такое. Сложился ряд обстоятельств, которые часто в жизни музыканта считаются помехой, а мне помогли. Я в те годы был секретарем комсомольской организации консерватории. Познакомился с массой интересных людей в Новосибирском обкоме комсомола. Все они на сегодняшний день крупные фигуры в бизнесе или в государственных структурах. Например, Саша Савин был руководителем лекторской группы Обкома. Самый эрудированный в этой среде человек — к нему стекалась масса информации из источников, о которых мы и мечтать не смели. Лев Назаров собрал уникальный архив самодеятельных групп. Саша Назимко…

─ Бывший директор филармонии – это понятно. Давайте все же поставим точки над i. Вы были знакомы с героями сибирского рок-подполья – с Янкой, Егором, Силей и прочими?
─ Не со всеми, но со многими. Но я не вошел в этот круг, хотя использовал возможности для общения.

─ Такой контакт ведь предполагает не только общефилософский подход, но и вполне определенный образ жизни…

─ Курить косяк с ними никто не заставлял.

─ А сейчас вы выходцев из того движения поддерживаете? Например, инициаторов увековечивания памяти Янки Дягилевой?

─ Я категорически против досок и памятников. Вот вам несколько аргументов. Знаете, какой у них был лозунг? «Катись, Бетховен!» Они могли бы подписаться под строчками Маяковского: «Мне наплевать на бронзы многопудье, мне наплевать на мраморную слизь». Они писали музыку, потому что дышали ей, а вовсе не для потомков. Ваять им статуи – так же нелепо, как если бы поп принялся читать лекции по научному атеизму. Второй момент. Янка была очень талантливой девочкой. Если бы ее нормально учили и развивали, из нее бы вышел большой поэт. Но этого не случилось. Повесить доску человеку только за то, что он погиб при странных обстоятельствах и был талантливым ребенком – неправильно. Пожалели бы родителей! Третье. Организаторы всего этого шума, я уверен, пеклись только о собственном пиаре. За ними нет ни искреннего уважения к Янке, ни в целом ─ к поколению. Я уверен, что они даже стихов Янки не вспомнят. Хотя, конечно, и сегодня есть другие люди – немногие и «не громкие», но искренне преданные памяти о Янке. И к ним я отношусь с большим уважением. Ведь и я помню и ее саму, и ее трагическую кончину.

─ Это ведь ваша самая тиражная, самая востребованная работа?

─ Знаете, никогда бы не подумал, что станет именно эта. Узнал из-за того, что Ленинская библиотека создает НЭП – национальную электронную библиотеку, в которую отбирает самые востребованные книги. Моя монография, которую я подарил Областной библиотеке, вошла в этот список.

─ Наверняка вы сейчас меньше занимаетесь аналитической работой. Нет ощущения, что все это ректорство зря – столько всего можно было «накопать»!

─ Иногда студенты под моим руководством могут сделать больше, чем я мог бы сам. Два года назад консерваторию закончила Юлия Шнайдер с интереснейшей темой, посвященной Ивану Ивановичу Соллертинскому, выдающемуся музыкальному деятелю, умершему в 1943 году в Новосибирске. Когда-то он был худруком Ленинградской филармонии, совмещая эту деятельность с работой в Театре оперы и балета им. Кирова. Оказалось, его историческая миссия значительно шире — доказать большевистскому правительству необходимость балета для социалистического государства. Я отправил Юлю в Центральный государственный архив литературы и искусства в Питер. И представляете, как нам повезло? Она нашла архив протоколов и прочих материалов худсовета балета при Кировском театре с 1928 по 1937 годы. Почему именно этот период? В 1928-ом встал вопрос ребром: балет не соответствует требованиям пролетарской революции – что с ним делать? Сбросить с корабля истории или преобразовать? И вот тогда начался долгий процесс выработки эстетических и технологических критериев советского балетного жанра. Тогда появился и балет Рейнгольда Глиэра «Красный мак», и «Пламя Парижа» Бориса Асафьева – этот балет сейчас можно увидеть в Новосибирске, и балеты Шостаковича. А что касается «Ромео и Джульетты» Прокофьева – он вышел позже. А «Спартак» Хачатуряна – вообще после войны. Тридцатые — период очень нервной и важной работы, в которой участвовали и Соллертинский, и Шостакович, и Лопухов и многие другие выдающиеся деятели советского музыкального театра. Все это есть в объемном архивном деле, к которому с 1937 не прикасалась рука человека. После гибели Кирова, с 15.12.1934 по 17.1.1945 1-й секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Жданов провел радикальную перестройку органов управления культурой, и многие материалы были на десятилетия заперты в архивах. А мы их там обнаружили. Это же открытие!

─ Я надеялся, что вы противопоставите упущенному свои успехи на ректорском посту… Чем вы гордитесь за эти две пятилетки на консерваторском «троне»?

─ За 10 лет ректорства в стране многое изменилось: закон об образовании, образовательные стандарты, критерии и порядок аккредитации и лицензирования образовательных программ и учебных заведений. Руководители отрасли обновились несколько раз. Доллар вырос. Финансирование из скудного превратилось в почти нулевое. В этих условиях первая и наиважнейшая задача – сохранить качество образования. Судя по всем рейтингам, параметрам объективного контроля команде нашей консерватории это удалось.

─ Недоброжелатели шепчут, что в конкурсах все чаще побеждают какие-то гении несибирской наружности!

─ На очень многих конкурсах побеждают «наши» – в Новосибирске очень сильные исполнительские школы, в числе лидеров много новосибирцев и сибиряков. Единственный конкурс, о котором дилетанты, не разбирающиеся в деталях, а порой и профессионалы, не желающие их замечать, говорят иначе – Международный конкурс юных скрипачей. Его патронирует наш выдающийся скрипач, заведующий струнной кафедрой Захар Брон. Он набирает своих студентов повсюду. Там и японцы, и швейцарцы, и корейцы, и наши бывшие соотечественники из Армении, и дети наших бывших преподавателей из Израиля, Греции, Испании, имеющие уже не российское гражданство. И зачастую бывает, что приезжие ребята, занимающиеся у Брона, лучше подготовлены. Но они все равно «наши». Здесь определяющее ─ уровень самого Брона, к которому нужно стремиться.

─ Здание консерватории производит тягостное впечатление…

─ Мы руки не опускаем. С министерством идет постоянная борьба – не за крохи, а за крупные суммы на восстановление консерватории. Посмотрите, что происходит в Самаре, в Екатеринбургской консерватории – разруха. Денег нет. Но если требуется вывезти оркестр Гергиева – они находятся. Так вот, я, конечно, не против Гергиева и за поддержание престижа России на международной культурной орбите, но бюджета одного лондонского вояжа «Мариинки» или «Большого» хватило бы, чтобы нашу консерваторию восстановить от фундамента до конька крыши.

─ Деньги все же поступают, и вы их активно тратите на оркестровое оборудование!
─ Это правда, полтора десятка пианино, самые лучшие оркестровые инструменты – уникальная американская арфа, маримба, лучшие Yamaha`овские литавры и валторны, Schreiber`овские фаготы, флейта пикколо, которой нет даже в оркестре Каца! Мы начали оснащать наши оркестры, и они тут же начали звучать, и получили звания лауреатов международных конкурсов. Что можно сделать – делается. Но этого недостаточно. Десятилетия в консерваторию ничего не вкладывали. Маленькими порциями мы этот разрыв не нагоним.

─ Для чего вы создаете Многофункционального культурно-образовательный центр Сибири – по сути, музыкальный кластер?

─ Давайте сначала определимся, для чего кластер НЕ создается. Он НЕ создается для того, чтобы «слить» различные организации в какое-то одно учреждение. Он не создается для оптимизации кадрового состава входящих в него учреждений. Не создается для того, чтобы организации культуры и художественного образования выполняли не свойственные им функции. Например, чтобы театр начал вдруг учить, а консерватория принялась бы зарабатывать деньги исключительно своими концертами.

А теперь для чего он создается. Министр культуры РФ Владимир Мединский поставил перед руководителями федеральных музыкальных учреждений ─ директором Новосибирской специальной музыкальной школы Александром Марченко, директором Новосибирского государственного хореографического училища Александром Василевским, генеральным директором НОВАТа Владимиром Кехманом и мной ─ задачу создать кластер, чтобы опробовать инновационную модель управления системой кадрового воспроизводства, обеспечивающего культурный потенциал региона. Мы вместе готовы реализовывать крупные проекты, рассчитываем на целевое финансирование. В советские годы идея такого кластера не пришла бы в голову даже человеку с очень буйной фантазией. Потому что действовала единая вертикаль власти. Было министерство культуры РСФСР, которому подчинялись все – театры, вузы, средние учебные заведения и школы. Все было в одних руках, было единство управления и принимаемых решений. Организовать экономическую логистику не представляло особого труда. Теперь у нас три уровня бюджетов – федеральный, региональный и муниципальный, все организации подчиняются разным начальникам. Четыре федеральные структуры, создающие кластер, подчиняются федеральному учредителю – Министерству культуры РФ. Но филармония, колледжи и еще ряд структур под началом областного правительства. А музыкальными школами рулят муниципалитеты. У всех разные карманы. И скудость денежных ручейков у всех разная. Так что, для решения стратегических задач, принятых в декабре 2014 года «Основ государственной культурной политики РФ», разрозненных усилий отдельных организаций уже недостаточно.



ПРИВЫЧКА МЕНЯТЬСЯ

№60(1513) от 20.10.2016
Сергей ДЬЯЧКОВ о том, что такое патриотизм, почему оппозиция проиграла выборы и как прожить без поддержки государства.

«Я всегда говорю,
хоть, может, это немного напыщенно звучит:
если ты мужик,
должен совершать мужские поступки.
Если ты герой — геройские поступки».

Сергей Дьячков — предприниматель, политик, поэт, музыкант, время от времени чередующий приоритеты своих амплуа. За свои 50 лет успел окончить мехмат НГУ, создать успешный бизнес, принять участие в кампании по выборам мэра Новосибирска, поработать главой комитета в мэрии, возглавить новосибирское отделение партии «Демвыбор», попробовать силы на выборах в Госдуму, выпустить сборник стихов и несколько музыкальных дисков — сольных и с группой «Николаевский проспект».


О мажорах и понаехавших

— Я приехал в Новосибирск из села Юргинское Тюменской области. Это не север, где нефть и газ, это юг области, где сельское хозяйство, такой приуральский Алтайский край. Мы там про себя всегда говорим «мы южане», подчёркивая это. Я приехал в 16 лет, в физматшколу. Я вообще уверен, что люди, которые приезжают из села в большой город, как и те, кто происходит из рабочих семей, не мажоры, — у них гораздо более серьёзная мотивация чего-то добиваться, и они чаще достигают успеха. Когда тебе всё тяжело даётся, возникают препятствия, — ведь понятно, что такое приехать вфизматшколу из села, — ты привыкаешь к этому и идёшь дальше. А мажоры чаще всего очень больших высот не добиваются, мой жизненный опыт показывает.

Новосибирск мне дал всё, у меня дети здесь родились. Конечно, я мог уехать в Москву. С моего года рождения есть два очень известных человека — Таня Лазарева и Андрей Бочаров. С Бочариком мы учились на одном курсе. Они стали звёздами, честь им и хвала. Но я думаю, что уехать в столицу и там пробиваться — большой труд, но оставаться в своём городе и делать его великим — труд не меньший.

Когда из Европы смотрят на Новосибирск — что они видят? Наверное, тема Академгородка вечная, но помимо него? Например, наша футбольная «Сибирь» пробивается в финал Кубка России, играет с голландским «Эйндховеном» и побеждает. У нас есть авиакомпания «Сибирь»… Я называю первое, что в голову приходит. Они же наш город славят, делают бренд Новосибирска. И мне кажется, что если ты нормальный патриот, просто надо служить своему городу. Это относится не только к Новосибирску, но и к жителям меньших городов, сёл. Например, мой деревенский одноклассник написал гимн района. Люди работают для того, чтобы место, где они живут, славилось. На мой взгляд, этопатриотизм.

О группах Ли и фрондёрстве

— Я поступил в университет в 1983 году, фундаментальное образование — геометр, занимался дифференциальной геометрией. В середине учёбы отслужил в армии, как все люди моего поколения. Я был в учебке в Острове-3 Псковской области, она была инженерно-сапёрная. Это было лето 1986 года. Часть выпуска ушла в Афганистан, а часть — в Чернобыль. Всякое могло случиться, но как-то так сложилось, что меня распределили в Пашино. Я оканчивал университет в 1990 году. Диплом назывался примерно так: «Геометрия левоинвариантных лоренцевых метрик на почти гёделевских группах Ли», причём термин «почти гёделевских» ввёл я. Диплом занимал 22 страницы, защитил я его на «отлично». Конечно, сначала хотел этим заниматься, но к 1990 году мне уже стало понятно, что мир меняется. После защиты в аспирантуру я не попал, сказал, что это дискриминация, а парторг кафедры мне ответил: мол, из-за таких, как я, страна рушится. На что я, естественно, возразил: «Нет, это из-за таких, как вы». Свой комсомольский билет я сдал ещё в 1989 году после событий в Вильнюсе, вместе со значком «За отличную учёбу».

Меня распределили в институт связи, потом была работа в консерватории, потом появились рыночные возможности и я попытался их использовать. Мы издавали первый в Новосибирске цветной журнал, который обанкротился, это было моё первое банкротство. После чего я попытался найти работу по найму. В течение 1995 года меня увольняли шесть раз. Оказалось, что я не очень хороший наёмный работник, поскольку часто был не согласен с собственником. В 1996-м мы с партнёрами основали рекламное агентство, которое после кризиса 1998 года, как и многие другие компании, обанкротилось. Тогда я решил: жизнь, она ведь учит, а особо умных дважды, и значит, я два раза поступил неправильно, раз так всё это закончилось. Опять пошёл работать по найму, уже совершенно осознанно, трудился в двух достаточно больших корпорациях почти четыре года. А потом, когда понял, что уже немного изменился, мы основали DSO Consulting.

Конечно, я фрондёр, кончено, всё хочется менять. Главное, что во мне самом появилась эта привычка меняться. Либо ты меняйся, либо тебя заменят. Я стараюсь меняться, вроде как получается.

О мэрии и малом бизнесе

— В 2014 году мы выиграли выборы мэра, я входил в команду Анатолия Локтя, это была объединённая оппозиция, которую мы общими усилиями создали. Потом я возглавил комитет поддержки и развития малого и среднего предпринимательства мэрии. В июле 2015 года подал в отставку, когда Анатолий Локоть сделал известное заявление о том, что демократическая коалиция готовит «оранжевую революцию». Конечно, когда ты принимаешь такое решение, оно должно быть не эмоциональным, спонтанным, а взвешенным. В течение двух суток я провёл несколько десятков консультаций с разными людьми. Мне было куда идти, я вернулся в свой бизнес.

Некоторые итоги своей почти полуторалетней деятельности на этом посту я сформулировал примерно так: из того, что хотел сделать, выполнено примерно 95 процентов. Мы поменяли условия существования малого предпринимательства не только в городе, но и в области. Например, изменили приказ минпромторга области о нестационарных объектах торговли и сервиса. Согласно закону, каждый муниципалитет расставляет их сообразно схеме размещения, периодичность составления которой регламентирует минпромторг, это компетенция региона. В Новосибирской области до середины 2015 года каждый муниципалитет, в том числе Новосибирска, имел право изменять эту схему только раз в год. По практике это происходило в ноябре. То есть если ты захотел войти на рынок, скажем, в марте, поставить киоск, то должен ждать до ноября. Мы обратились с предложением менять эту схему два раза в год, и нам это удалось, то есть мы снизили барьер входа на рынок вдвое.

Далее — «бородатый» закон от — внимание! — 1991 года, который гласит, что каждый субъект экономики должен ежемесячно подавать бумажку о наличии вакансий в центр занятости по месту своей регистрации. А только в городе больше 100 тысяч субъектов предпринимательства и 10 центров занятости. Делим одно на другое — получаем 10 тысяч бумажек на каждый центр занятости, это 500 бумажек в день. Зачем? Нам удалось убедить минпромторг отменить эту бумажку в отношении малогобизнеса. То есть мы просто освободили предпринимателей от предоставления ненужной бумажки.

Когда изменился Земельный кодекс, и оказалось, что несколько тысяч субъектов предпринимательства, у которых на улице киоски, палатки, павильоны, должны идти на конкурсы, аукционы, чтобы получить то, что они и так уже арендуют. И мы в течение двух дней с департаментом земельных и имущественных отношений решили эту проблему — просто переподписали их всех за неделю, пользуясь коротким периодом, когда положения нового кодекса ещё официально не были введены.

И предприниматели поняли, что о них заботятся. В 2014 году, это уже был в экономике России год кризиса, в Новосибирске появилось 27 тысяч новых рабочих мест, созданных малым бизнесом. Предприниматели нам поверили. Рост продолжался и в 2015 году — по предварительным данным, более 20 тысяч новых рабочих мест. По темпам роста малого бизнеса — подчёркиваю, во время кризиса, Новосибирск из крупных городов был номером один в России, а по региональной статистике Новосибирская область заняла второе место после Липецкой, где был создан новый промышленный парк. Поэтому мы с Анатолием Локтем расстались нормально, насколько я понимаю, ни у кого из домов 34 и 18 на Красном проспекте вопросов ко мне не осталось. Более того, приезжает премьер Медведеви говорит: о, Новосибирская область — лидирующий регион в России по темпам развития малогобизнеса. В значительной степени и моя работа в этом была, хотя не только моя, разумеется.

О маркетологах и миссиях

— Мой бизнес — малый. И по оборотам, и по количеству работников. К нам приходят компании и говорят: сделайте маркетинговое исследование, то есть покажите, как устроен рынок, какие там возможности и куда можно бежать. Приходят люди с инвестиционными проектами и просят обсчитать их. Понятно, что для этого надо исследовать рынок. В итоге ты выдаёшь книгу, в которой всё это написано. Рекорд у нас — 546 страниц, очень большой был федеральный рынок. Исследуем рынки разного масштаба — и городские, локальные, и в ряде других городов, и федеральные, и даже есть у нас европейский рынок.

Я на рынке 24 года. Я не очень понимаю, что такое профессиональное образование маркетолога. Есть масса вузов, которые выпускают маркетологов. И вот он пришёл в компанию, которая работает на рынке 20 лет, там 100 человек, директор, убелённый сединами. И этот молодой человек к нему приходит и говорит: «А у вашей компании миссия-то есть?» И загружает его так, что создаётся рабочая группа, тратится уйма времени, в эту воронку вовлекается масса людей, чтобы в конце концов создать фразу такого рода: «Миссия компании — обеспечивать потребителей товарами самого лучшего качества». А на это масса ресурсов потрачена.

Об оптимистическом поражении

— Участие в выборах депутатов Госдумы — конечно, это было большое напряжение. Зачем мне это было нужно? Понимаете, если ты идёшь каким-то путём, ты не должен сворачивать.

Я всегда говорю, хоть, может, это немного напыщенно звучит: если ты мужик, должен совершать мужские поступки. Если ты герой — геройские поступки. После того, как я подал в отставку с поста в мэрии, наверное, у меня нет уже другого магистрального пути в политике, кроме как участвовать во всём, в чём только можно участвовать. Наверное, это был запрограммированный проигрыш, но я бы сейчас говорил не об этом. Члены нашей партии «Демократический выбор», которые шли по списку «Парнаса», потому что у нас не было своей лицензии на участие в выборах, выдвинули свои кандидатуры в пяти городах. И все получили примерно равное количество голосов — около четырёх тысяч каждый. Я бы сейчас говорил о том, что итоги выборов — это, прежде всего, системное поражение той самой так называемой оппозиции. Это я утверждаю публично. Идеология «давайте ругать Путина, говорить, что в стране всё плохо» — она не созидательна по сути своей. Она должна была проиграть, потому что России нужна другая оппозиция. И поэтому это очень оптимистическое поражение. Мы всё начинаем заново.

Огромное спасибо тем, кто за меня проголосовал. У каждого избирателя должна быть партия или группа лиц, которым он доверяет и за кого может отдать свой голос. Разве можно поступать по-другому? Мне говорят: почему ты пошёл от «Парнаса», почему не самовыдвиженцем? Да, к сожалению, бренд «Парнаса» утянул вниз, надо сказать это честно. Но ведь ни один самовыдвиженец не собрал необходимого количества подписей, этот барьер оказался непреодолимым. А когда ты пошёл от партии, ты, по крайней мере, можешь что-то людям сказать. Я нисколько не жалею, и мои избиратели, надеюсь, тоже, потому что они прекрасно знали, за кого отдают голос. В конце концов, они голосовали за конкретного человека, и проголосуют ещё. Если, конечно, я буду продолжать совершать геройские поступки.

О «Пимах» и звёздах

— Я писал стихи давно, и мне нужно было это как-то донести до людей. В 1988 году мой друг Ян Борисович Чекалин, первая гитара будущего «Николаевского проспекта», принёс записи Башлачёва. Я послушал и понял: вот оно. И начал играть, достаточно долго это было подражание, развитие темы, а когда я вернулся в музыку в 2008—2009 годах, это была совсем другая музыка. Ещё раньше, в 1985-м, я услышал «Битлз», мне было 19 лет. Феномен и русской рок-музыки, и западной, которая тогда приходила в Россию, в СССР в том, что мы это воспринимали как глоток свободы и многие люди пошли в рок-музыку именно поэтому. Я же по другой причине — мне нужно было донести то, что сделано, до слушателя.

Свою первую гитару я купил в 1989-м. Есть такой чудесный новосибирский журналист Ерлан Байжанов, его многие знают, это тоже наш курс университета. И вот в 1990-м я как-то оставил эту гитару в комнате у Ерлана, он на неё нечаянно сел и раздавил, пришлось купить другую.

Ту музыкальную тусовку я бы структурировал так, уже аналитическим умом: была первая волна —Дима Ревякин, Янка Дягилева, она тоже с моего года, мы были знакомы. Они начали в середине 80-х, а на пустом рынке, как обычно бывает, это был моментальный успех. Следующая успешная волна, которая начала зарабатывать деньги, пришла во второй половине 90-х. А волна начала 90-х оказалась не слишком востребованной, потому что сливки собрали первые, а новые рынки ещё не появились. Поэтому те, кто играл в первой половине 90-х, многим не известны. Мы в 92-м играли на рок-фестивале «Пимы» в ДК «Юность», лично для меня это был такой звёздный час, чудесная дата — 29 февраля. Кто там играл: Саша Рассказов из Пензы — вот кто был Башлачёв-то второй! Где он сейчас? Группа «Адо» из Коломны, их сейчас вообще никто не помнит. А это были звёзды, настоящие. Силя,Сергей Селюнин из «Выхода» — он меня потряс. У него выступление было в четыре часа утра (а концерт шёл всю ночь, я сыграл где-то в два часа). И Силя спал практически до самого выступления, а потом встал и пошёл играть. Я был потрясён: вот это профессионал! Эти группы мало кто помнит. «Страховой полис», Вадик Денисов — наши новосибирские «Битлз», ни у кого нет сомнения. Где сейчас Вадик? Наверняка сегодня играет в каком-нибудь ресторане. Он попал в тренд второй волны. Я был у него на концерте в «Шемроке», это был какой-то трибьют «Пинк Флойд», они блестяще играют «Пинк Флойд». Вот такая судьба.

В 2008 году у меня появилась группа «Николаевский проспект», а это же ужасная история. Вот ты пишешь песню, а они говорят: нет, ты всё неправильно сделал. И приходится договариваться. Мы записали три диска, хотели и четвёртый, уже зашли в студию и одну песню записали, но тут получилось, что мы выиграли выборы мэра.

О любви и бриллиантах

— Я всё время говорю: если есть несколько ипостасей, в моём случае это политика, бизнес и искусство, ты не можешь хорошо и продуктивно заниматься одновременно более чем двумя.

Что-то всегда остаётся на третьем месте. К сожалению, сейчас это искусство. Но когда я ушёл в отставку с поста в мэрии, это было в июле, я понял, что политики на какое-то время у меня в жизни нет и нам удалось в ноябре прошлого года издать книжку стихов «Любовь на Красном». В ней 250 страниц — хочется же гармонии во всём.

Всем нам приходится адаптироваться, меняться. Сегодня искусство — третий приоритет, а завтра — не исключаю, что всё изменится. Потому что четыре года, с 2008-го по 2012-й, которые мы были с «Николаевским проспектом», — об этом имеет смысл помнить, и я надеюсь, люди будут это слушать, потому что песни-то хорошие. Может, и мы когда-нибудь вернёмся, я не исключаю.

Если ты не Майкл Джексон и не Борис Гребенщиков, у тебя нет ориентира, связанного с коммерцией, ты всё равно это делаешь, потому что не можешь не делать. Слава Богу, занимаясь предпринимательством, я могу часть денег вкладывать в музыку, это очень хорошо. Мне непонятны стенания ребят, художников разного рода, которые говорят: «Мы не можем прожить без поддержки государства». А я могу. Потому что у бриллианта ведь много граней, так ты открой другую грань, заработай деньги. Это жёсткая позиция, я понимаю. Но она, по крайней мере, заставляет тебя жить в реальном мире, а не в том, который ты себе нарисовал. Понимаю, что жестковато, что некоторые люди могут обидеться, но я ни у кого никогда ничего не просил.

Татьяна МАЛКОВА
Фото Валерия ПАНОВА


«Ведомости» благодарят за содействие в подготовке материала Антона Веселова и его проект «Люди как книги».





ШВЕЙНАЯ МАШИНКА СУДЬБЫ

№55(1508) от 15.09.2016
Гость номера — известный журналист и ведущий программ о бизнесе Антон ВЕСЕЛОВ.

“Полосы, радиоминуты и телеэфиры не дают ни времени,
ни ощущения погружения.
Выходит технологическая история
о физике или до неприличия лиричная —
о деятеле культуры.

Известный журналист, ведущий программ о бизнесе, Антон ВЕСЕЛОВ свой и в среде музыкантов, художников, фотографов, писателей, творчество которых всемерно старается популяризировать. Недавно он воплотил в жизнь очередной из множества своих проектов — «Люди как книги».


Влюбляться в людей

— Антон, со счёта твоих проектов можно сбиться. Почему ты за всё это берёшься?

— Мне нравится влюбляться в людей. В детстве я мечтал познакомиться с изобретателями и рационализаторами — как мой папа. В юности тянуло к музыкантам — таким, как мой брат. Школьником я дня не мог провести без строчки, и судьба гнала меня, члена литобъединения, на поэтические чтения. Почувствовал себя фотографом — вильнуло в эту сторону. Сходил на первую «Выставку восьми» — страстно захотелось соучаствовать в арт-жизни. Но чудо не «вытанцовывалось» — выдающиеся новосибирцы жили в параллельной реальности. Потом, буквально после первой же публикации в газете, жизнь навалилась на меня со всех сторон.

Но оказалось, полосы, радиоминуты и телеэфиры не дают ни времени, ни ощущения погружения. Значимых людей приходится рассматривать лишь как авторов публичных судеб. Вот и выходит технологическая история о физике или до неприличия лиричная — о деятеле культуры. А ведь настоящие герои, с которыми судьба меня сводит с усердием швейной машинки, оказываются создателями целых миров. Одним словом, после того, как мне исполнилось сорок, я понял, что надо уже подводить какие-то итоги, но не своей жизни, а других людей.

На базе детской студии «Теплица» вместе с её руководителем Аней Галеевой мы решили свести своих друзей с выдающимися новосибирцами, воздать должное людям, которые часто не знают друг о друге. О физиках не знают математики, о математиках — художники, о художниках — фотографы, о фотографах — поэты, хотя, в общем-то, у них одна и та же аудитория, одна на всех творческая жизнь. Когда они встречаются вместе, начинается процесс варения, взаимной диффузии — всем становится хорошо. Проект приняли «на ура», у него появились свои завсегдатаи и радетели.

В этом году мы решили масштабировать «Выдающихся новосибирцев», подарив им новую аудиторию и социально-историческую подоплёку. Так на базе Отдела искусств Новосибирской областной научной библиотеки появился проект «Люди как книги». Его основное отличие в том, что уважаемые эксперты передают в специальное хранилище свои артефакты — монографии, книги и диски.

Первым гостем стал академик Михаил Иванович Эпов. За ним последуют и другие люди науки — Геннадий Кулипанов и Андрей Ершов, каждый из них — величина, основатель научной школы. В списках значатся несколько общественных деятелей. Это ректор консерватории Константин Курленя — надеюсь, он презентует библиотеке среди прочих своих релизов и монографию «Заклинания Диониса. Заметки о Новосибирском рок-н-ролле 80-х годов», и я её наконец прочитаю. Это Евгений Шалёнкин, директор «Приобских ведомостей», издательства, которое два десятка лет публикует материалы о российских предприятиях. Он расскажет о тяготах людей, которые живут и работают вдали от больших городов. Свои истории расскажут музыканты, которые никогда не зарабатывали музыкой: управляющий партнёр DSO Consulting Сергей Дьячков, лидер и основатель группы Nuclear Losь Антон Трубица, житель Нью-Йорка Владимир Комаров из группы Hot Zex, с которым я работал когда-то в «Коммерсанте». Перечень постоянно пополняется!

Учитель музыки

— Как родилась идея проводить курс публичной речи «Культ слова»?

— Уже шесть лет я каждый день выхожу в прямой эфир. Обычно за сутки через меня «проходит» три-четыре эксперта, это невероятный поток людей, которых я заставляю перед камерой рассказывать о значимых событиях в бизнесе и городской жизни. Для многих опыт оказывается трудным. И тогда они говорят мне: «Было бы здорово, если бы ты нас как-то приучил к камере, адаптировал речь и жестикуляцию к нуждам большой аудитории, развернул голос, переформулировал привычные слова и идеи так, чтобы они стали интересны всем». Когда набралась критическая масса заинтересованных в моей помощи экспертов, я начал потихонечку… «учить» — громко сказано, скорее собирать наглядную программу и вместе учиться искусству публичной речи. Мы ищем, мы работаем, мы генерируем. Играем в публичные дискуссии, примеряем на себя разные социальные роли, устраиваем пресс-конференции, мучаем друг друга сложными, иногда дурацкими вопросами. Из любой ситуации нужно уметь выходить с максимальным выигрышем для себя, нечёткий вопрос дарует редкий шанс выдать аудитории именно то, что вы хотели ей рассказать. Думаю, рано или поздно педагогика станет моим отдельным, возможно, главным делом жизни.

— Почему вдруг?

— Моя мама — замечательный преподаватель и методист, так что, считайте, это фамильное. Работать — где-нибудь и как-нибудь — я начал с 14 лет. В основном брался за физический труд: грузчиком, сборщиком ригелей, строителем... И вот как-то устроился техничкой в школу. Учительница, кабинет которой я с усердием драил, спросила: «А разве ты больше ничего не умеешь в свои 17?». Ответил: «Много знаю про музыку, но кому это интересно?» И она мне предложила вести дополнительный музыкальный спецкурс в лицее. Так я начал преподавать детям. Мы говорили не только об академической музыке, но и о джазе, о роке, о блюзе. Там был один мальчик, который дословно меня конспектировал. Я как-то не привык говорить на аудиторию, которая фиксирует каждое мое слово, и ёжился по этому поводу. А после лекции про панк-рок с демонстрацией культурного наследия, парень сунул мне в руку кассету, чтобы я записал все это великолепие. Пришлось пообещать поделиться New York Dolls, Sex Pistols, The Stooges, даже Joy Division. Заметив процедуру передачи кассет в коридоре школы классная этого пушкиноподобного мальчика сказала мне строго в сторонке: «Ты не испортишь нам парня? Вообще-то это сын музыканта из оркестра Гусева, наш лучший физик, не трогай его, пожалуйста, пусть он занимается физикой». О вихрастом мальчике я быстро позабыл — как только закончился мой курс, и я получил расчёт. Прошло лет десять. Оказался я на концерте Егора Летова. Представьте себе гримёрку с весёлой атмосферой, чьё-то пиво стоит в кеге, свободный налив, я сажусь на пол, рядом со мной пристраивается какой-то парень в рваных джинсах и майке с «анархией». И говорит только одну фразу: «Спасибо за те кассеты»…

Если вдаваться в подробности моей биографии, я ещё преподавал историю мировой культуры, когда учился на втором курсе НЭТИ. Подменял свою подругу-преподавателя.

У меня, кстати, была возможность без экзаменов поступить в пединститут. Я прошёл конкурс сочинений — на моём написали длинный вердикт о том, что мальчик талантливо следует образу молодого Борхеса и фактически повторяет его обороты. Я тогда не читал Борхеса и ничего о нём не слышал. Начал всех спрашивать: это хорошо или плохо — повторять путь Борхеса? А мне, полушутя, отвечали, что теперь мне точно придётся стать библиотекарем.

Журнал на коленке

— Как ты из инженеров и преподавателей оказался в журналистике?

— До 1997 года я «живьём» журналистов не встречал. А тут на вечеринке познакомился с известным в городе редактором Леонидом Каурдаковым и сразу вывалил на него все свои горести: «Леонид Георгиевич, в Новосибирске проходит столько джазовых концертов, почему о них ничего не сказано в вашей газете?» Он тут же нашёлся: «Значит, послезавтра жду от тебя материал про Беличенко, раз ты его так любишь». Я обзавёлся диктофоном, нашёл печатную машинку, отправился к Сергею Андреевичу, взял у него обстоятельное интервью, сфотографировал, и сдал в редакцию. Материал так и вышел, без правок. С тех пор я начал в каждый номер писать про художников или музыкантов. Где-то месяца через два-три Леонид Георгиевич поинтересовался: «Что ты в бухгалтерию не заходишь? У тебя там гонорары». Я был убит. Никак не мог предположить, что за удовольствие в журналистике платят. Так я ушёл с инженерской должности из НИИ и стал газетчиком.

— Ты в состоянии вспомнить все СМИ, в которых работал?

— Почти во всех новосибирских газетах и журналах. После «Честного слова» устроился в «Коммерсант», который позже стал «Континентом». После работал в журнале «Эксперт-Сибирь», был выпускающим редактором, директором пресс-центра, руководителем спецпроектов и много кем ещё. Собкорил по Сибири в московском «Эксперте». Потом Кирилл Наконечный меня переманил в свой новый проект, бизнес-журнал Status. Мы его буквально на коленках в его машине рождали, планёрки у нас проходили каждый день на парковке недалеко от моего дома. Трудился главным редактором газеты «Конкурент», вкалывал руководителем проекта «Большой город». Потом уже меня позвали на ГТРК, где я запустил свой проект «Технологии успеха». Люди из самых разных областей знаний рассказывали, как они эти знания получили, добились успеха. Началась череда телепроектов. Скажем, «Деловая дюжина» — 12 минут на то, чтобы рассказать о главных деловых новостях недели, «Открытая студия» — настоящее телеокно в мир, в котором я стал продюсером и ведущим.

— Для тебя играет роль род деятельности героев твоих передач?

— Мне все интересны, но в первую очередь, конечно, бизнесмены, учёные, представители арт-кластера, художники, музыканты. Все остальные — по нисходящей.

— К тебе приходят люди из самых разных сфер, эксперты по разным рынкам. Как ты готовишься к интервью? Нужно ли для этого изучить биографию человека или нюансы его бизнеса?

— Мне понравился подход знаменитого американского интервьюера Ларри Кинга. В своей книге, рассказывая об основах профессии, о своём жизненном пути, он говорит, что сначала, готовясь к интервью, старался выяснить все известные и малоизвестные факты, относящиеся к конкретной фигуре. А потом понял, что это в большинстве случаев путь тупиковый.

Во-первых, потому что сам интервьюируемый готов отвечать именно на такие вопросы, во-вторых, потому что их все задают. Выгоднее целиком обращаться в слух, очищать своё сознание, стремиться услышать каждую букву, плести какие-то дополнительные связи, выстраивать новую логику событий в жизни своего героя. Кинг начинает с абстрактных наводящих вопросов, у него всегда есть в копилке несколько секретных провокаций, но основная масса обращений касается событий, которые происходят в мире, в жизни, на рынке и затрагивают обоих. То же самое делает и Познер, и многие наши ведущие интервьюеры.

— В 90-е — 2000-е многие новосибирские журналисты стремились уехать в Москву или Питер. Не возникало такого желания?

— Я тогда не думал об этом. Дети были маленькие, переезд казался странным, нереалистичным. Я знаю, что устроились нормально только те, кто уезжал в одиночку, многосемейные или не уезжали, или потом возвращались. Сейчас, может, и уехал бы, но уже не знаю куда. Проектов много, людей много хороших, не принципиально, где всё это происходит.

Активный и буйный

— Ты многодетный и, судя по всему, счастливый отец…

— Дети — это замечательно. Моей старшей дочери 15, сыну 12, младшей недавно исполнилось 10 лет. У каждого свой путь. Старшая поступила в художественное училище. В прошлом году я помог устроить первую выставку её фотографий, как мне кажется, очень интересную, отзывы добросердечные, людей пришло море. Надеюсь, что скоро стану свидетелем следующей выставки. Сын занимается программированием. Он бойкий, мы с ним такие фортеля на великах выделываем! Младшая танцует, рисует, занимается английским, народными ремёслами.

— Ты их воспитываешь?

— Бывает, занудствую, конечно. А вообще, лучшее время, когда мы на выходных куда-нибудь отправляемся. В последние лет восемь это принято за норму: я засовываю их в машину, и мы едем открывать мир. В другие районы области, к художникам, музыкантам, на предприятия. Просто на велопробег, на фотоэкскурсию. Мне нравится быть активным и буйным.

— Как ты выбираешь маршруты своих путешествий?

— Последние год-два я путешествую с пристрелом к художественной жизни того региона, куда отправляюсь. В Омск, Крым, Москву, Томск, куда бы ни поехал, всюду стремлюсь лично «навести мосты» с художниками. Раньше много ездил в командировки, в том числе за границу, спасибо моей профессии за это. Журналистика открыла мне двери в Америку, Турцию Германию, Бельгию, Голландию…

— В Париж по делу…

— Вот во Франции как раз не был ни разу. В Брюссель по делу — да. Мы ездили на конгресс «Россия-ЕС». Его, правда, отменили. Но мы не сильно расстроились.

— А в отпуск за границу ездишь?

— Для меня дорога важнее точки пути. Страны — это города, города — это люди, везде происходят события одного уровня — внутри России или за её пределами. Для меня, скажем, путешествие в посёлок Чадан в Туве ничуть не слабее по впечатлениям, чем оказия в Брюссель или Вашингтон.

Татьяна МАЛКОВА
Фото Валерия ПАНОВА


Рожденный в Любви

Наталья Решетникова

Новосибирск

В Новосибирской государственной областной научной библиотеке стартовал проект «Люди как книги». По задумке его автора Антона Веселова, благодаря этому новосибирцы познакомятся с интересными людьми, смогут с ними пообщаться и задать вопросы. Первым гостем стал известный многим Михаил Эпов. Все знают его как

академика РАН, директора Института нефтегазовой геологии и геофизики Сибирского отделения РАН имени А.А. Трофимука, заведующего кафедрой геофизики Новосибирского государственного университета. Но ученый еще увлекается коллекционированием и составлением своей родословной.

- Михаил Иванович, вы ведь в Новосибирск приехали издалека? Как это получилось?


- Я родился в Любви в буквальном смысле. Прииск Любовь располагается в Кыринском районе, в восемнадцати километрах от монгольской границы. Место это суровое. Однако женщины, заглядывающие в мой паспорт, например, на пограничном контроле всегда с придыханием смотрят в мой паспорт, а потом на меня.

Мой отец Иван Никитович Эпов был фанатиком Забайкалья и рудной геологии. Всю жизнь искал золото. До сих пор используют месторождения, которые он открыл.

Так что все детство я провел на рудниках. В восьмом классе стал победителем олимпиады по химии, и меня пригласили в Физико-математическую школу Новосибирского госуниверситета. Добирался я туда на грузовике, по железной дороге.

Когда пришла пора определяться с профессией, наш папа сказал: «Мои дети все должны быть геологами. Точка». Из-за этой точки я стал геофизиком, младшая сестра - геохимиком, а средняя отбилась.

По традиции - где родился, там и пригодился, стал работать в институте геологии и геофизики в Академгородке. Прошел все ступеньки – от инженера до директора института.

- И при этом смогли докопаться до фамильных корней. Когда вы успеваете это делать, учитывая огромную занятость и руководство институтом, в котором трудятся свыше 750 человек?

- Над составлением родословной работаю в основном по ночам. Удалось установить предков с 1530 года, а это 3700 человек, 23 поколения. Ищу людей, изучаю их род деятельности. Обнаружил полных тезок. В числе моих предков встречаются крестьяне, военные, мещане, казаки, землепашцы и купцы, казаки и священнослужители.

Первоначальные сведение о нашем роде базировались на 16-страничной брошюре «Род Эповых», которую написал доктор медицины Василий Константинович Эпов и издал в Петербурге в 1899 году.

Предки мои - поморы Архангельской области. В Государственном архиве древних актов нашли документы, подтверждающие, что у нашего предка Осипа было четыре сына. Только тогда он был не Осип, а Есип. И все они был Есиповы. Двое остались вместе с отцом, а двое уехали в другую деревню. И когда писарь записывал, пропустил слог «си», и они из Есиповых стали Еповыми.

Вопреки существующему мнению, в Чите первый Епов - Сергей Дементьевич - появился в 1702 году. Он занимался торговлей, в Забайкалье пришел из города Яренска Вологодской губернии (ныне Архангельской области). От Сергея Дементьевича пошли казаки, которые жили в Титовской станице, затем в Телембинском остроге, в Еравне, а главное их «гнездо» - в Хоринском районе Бурятии. В 1719 году с Вологодчины пришел племянник Сергея Дементьевича - Василий Васильевич. Еще один выходец из тех же мест - Бутин, дедушка известных купцов. Василий Васильевич поселился в Нерчинске. Основной массив Эповых - это его потомки.

- Много предположений о происхождении вашей фамилии. Первое, что приходит в голову, - есть в ней что-то греческое.

- Фамилия Эпов появилась после 1851 года и связана с историей Сибири и Забайкалья. После образования Забайкальского казачьего войска, когда казаки стали записываться не Еповы, а Эповы, чтобы казачье сословие отличалось от купцов, крестьян или инородцев. Еповы тоже остались, но они живут в основном там, откуда их предки пришли в Сибирь.

Мои поездки по Восточному и Западному Забайкалью связаны с поиском информации о родословной. К сожалению, расспросы людей сегодня очень мало дают. Больше можно узнать из надписей на кладбищах, которые мы посетили. А большую часть информации мы почерпнули в Читинском областном (ныне Забайкальском краевом) государственном архиве, в старых метрических книгах.

Сейчас Эповых можно встретить везде. Во время Гражданской войны многие Эповы ушли в Китай, кое-кто перебрался в Австралию, Бразилию. В 1930-е годы, в период раскулачивания, Эповых выселяли из родных сел, ссылали в Казахстан и Красноярский край. В основном они поселились в районе Лесосибирска, где Ангара впадает в Енисей.

В целом я могу сказать, что Эповы - это обычный российский род, на каких держится наше государство. А поиск предков делает мою жизнь осмысленной.

- У вас есть еще увлечения?

- И это коллекционирование. Я собираю журналы советских лет, вышедшие в 1917-57 годах. Как вы думаете, сколько в СССР издавалось журналов? Десять тысяч наименований. У меня пока девятьсот. Понятно, что я не охочусь за всеми выпусками, хотя бы иметь один. Приобретаю на аукционах, друзья привозят, так и пополняется коллекция. Чтение журналов тех лет дает понимание того, что из печатных изданий люди черпали практические знания. В каждой области был свой профессиональный журнал. И вот читаешь их, и из небытия возникает объемная картина того времени, ты погружаешься в ту эпоху. Например, в двадцатых годах издавались журналы мод. Невообразимо – голод. НЭП и элегантные женщины на страницах журнала.

- Вы все-таки ослушались своего папу и не стали геологом в чистом виде. Чем же занимаются геофизики?

- Считается, что геологи - это те, кто ищет то, чего не терял, а геофизики ищут то, чего не теряли, только с помощью измерения тех или иных физических полей. Область применения самая широкая. Как только случается землетрясение, сразу на геофизику наводят резкость и строго спрашивают: «Почему не предсказали?».

Феномен Академгородка в том, что здесь сосредоточены ученые самых разных специальностей. Это место, где бок о бок трудятся люди разных интересов. Так я познакомился с академиком Вячеславом Ивановичем Молодиным. Когда он отправился в экспедицию и обнаружил замерзшие курганы, возникла проблема – как найти то, что нужно, и раскопать. Стандартный способ – убрать с кургана пять тонн камней. Но это не гуманно, так как восемьдесят процентов археологической работы выполняют женщины. Пригласили греческих геофизиков, которые считаются в археологии самыми сильными. Они сказали, что задача не может быть решена. Тогда Вячеслав Иванович спросил меня: «А вам слабо?». Мы поехали и нашли курган скифского воина, для которого монголы сейчас построили мавзолей и объявили его основоположником нации.

В Сочи, Ханты-Мансийске трассы поползли по склону - зовут геофизиков. Это я отвечаю на замечания, мол, ученые занимаются неизвестно чем, чай пьют.

- Сейчас чуть ли не главным научным направлением объявлена Арктика. Как геофизики участвуют в этой работе?

- В составе нашего института есть научная станция, построенная по распоряжению президента страны. Она находится на 74-м градусе в устье реки Лена. Без преувеличения скажу, что эта станция считается самой северной и самой современной.

Когда спрашивают «Зачем нужно это направление?», я привожу такой пример. В 1945-46 годах на полуострове Ямал, во льдах, начали работать геологи. Искали ископаемые. Конец Второй мировой войны, Крайний Север, а люди занимаются какой-то ерундой. И вот сегодняшний день. На повестке дня вопрос по установлению границ континентального шельфа. Нужно доказать, что та территория, которая может отойти к России, была континентом, а не морем. Самый лучший способ это сделать – предъявить те самые отпечатки трилобитов. Понимаете, очень часто мы не знаем, где выстрелит наука.

Или еще пример. Мы слышим о глобальном потеплении климата. Я бы не стал так это называть, скорее - изменение климата. Кое-где толща льда увеличивается, а в российской Арктике фиксируется потепление. Поэтому очень много людей работает над тем, чтобы исследовать генерацию парниковых газов, деструкцию многолетних мерзлых пород. И под этим есть одна очень важная подоплека, которая называется Северный морской путь. Он короче других путей из Европы в Азию более чем на три тысячи километров. Если в результате этого потепления Северный путь откроется, то возможно будет возить сжиженный газ по нему. Тогда во главе колонн будут нужны ледоколы, но не такие мощные, как раньше. Понадобятся газовозы, каждый из которых стоит больше одного миллиарда рублей. Их предполагается построить тридцать. Это потащит за собой металлургию, судостроение, науку. На самом деле, если Северный морской путь удастся запустить, это даст Арктике очень большой толчок. Нужна будет инфраструктура, которая за многие годы у нас потеряна.

- Тогда такой вопрос: в том, что меняется климат, обвиняют человека, его деятельность. А как вы считаете?

- На мой взгляд, он в этом не виноват. Все-таки человек не настолько всемогущ. Например, выбросы метана, обусловленные деструкцией мерзлоты, в сотни тысяч раз превосходят все выбросы, которые делает человечество за это же время.

Ключевой вопрос

- Каким из своих достижений вы гордитесь больше всего?

- Конечно, это мои ученики. Молодежь, которая осталась в науке, которую не сломили перипетии. Мы создали инновационное предприятие, которое поставило цель – найти питьевую воду. При всем обилии воды питьевой у нас мало. Так был решен вопрос с питьевой водой для женского монастыря в Колывани, которому приходилось доставлять воду за несколько километров.



Михаил Эпов в проекте «Люди как книги»

Михаил Эпов в проекте «Люди как книги»В театральном зале Новосибирской областной библиотеки прошла первая встреча из цикла «Люди как книги». Проект представлял отдел искусств библиотеки, автор и ведущий проекта - Антон Веселов.Героем стал знаменитый ученый, заместитель председателя СО РАН, директор Института нефтегазовой геологии и геофизики академик Михаил Иванович Эпов. Генеалогия - главное увлечение Михаила Ивановича. Он настоял, чтобы каждый член его семьи написал свою историю. На встрече академик Эпов представил и репринт книги 1899 года «Род Эповых». Главный участник состоявшейся встречи много читает и коллекционирует журналы 1917-1956-го годов издания, (один экземпляр каждого журнала). В советские времена выпускали 10 тыс. наименований журналов, в коллекции Михаила Эпова почти 900! На встрече говорили о работе, о ценах на нефть и перспективах шельфовой добычи. О геофизических и археологических изысканиях на Укоке и в Монголии, о специальной методике поиска ледяных линз в курганах. Говорили и об Институте нефти и газа, в котором Эпов с 1973 года прошел по всей научной лестнице — от младшего научного сотрудника, старшего лаборанта с высшим образованием до директора. Говорили об Арктике. Сверхзадача на этом континенте – установление внешней границы нашего российского шельфа, а не геологоразведка. О помощи, которую воспитанники Михаила Ивановича оказали при строительстве «Бугринского» моста через Обь. Михаил Иванович подарил библиотеке несколько своих книг, среди которых «Род Эповых», биографическая книга о семье Эповых и научные работы. Биографическая справка: Михаил Иванович Эпов родился 20 марта 1950 года, прииск Любовь (Читинская обл.).Окончил Геолого-геофизический факультет НГУ в 1973 году. После окончания НГУ, М. И. Эпов поступил на работу в Институт геологии и геофизики СО АН СССР. Сегодня Михаил Иванович Эпов- ученый-геофизик, академик РАН, профессор , заместитель председателя Сибирского отделения РАН, заместитель академика-секретаря Отделения наук о Земле, директор Федерального государственного бюджетного учреждения науки Института нефтегазовой геологии и геофизики им. А.А. Трофимука Сибирского отделения Российской академии наук, заведующий кафедрой геофизики Новосибирского государственного университета – принадлежит к числу специалистов с мировым именем в области геофизики и геофизических методов разведки. Он автор более 450 научных публикаций, в том числе 7-и монографий, 12-ти патентов, лидер ведущей научной школы, его труды широко известны и заслуженно признаны как в России, так и за рубежом. М.И. Эпов является членом совета Фонда международной премии «Глобальная энергия», членом правления Евро-Азиатского геофизического общества. Он руководил разработкой комплексной целевой программы «Развитие машиностроения и приборостроения города Новосибирска для топливно-энергетического комплекса до 2020 года». М.И. Эпов активно сотрудничает с Администрациями субъектов федерации, участвуя в разработке программ научного и технологического обеспечения социально-экономического развития Забайкальского края и республики Саха (Якутия). В последние годы М.И. Эпов выступил инициатором ряда инновационных проектов в области геофизики (беспилотные летательные платформы для магнитной съемки), а также в биофизических приложениях (инструментальная экспресс-диагностика поджелудочной железы). М.И. Эпов является председателем Экспертного совета Фонда международной премии «Глобальная энергия», заместителем председателя Международного геофизического комитета, членом правления Евро-Азиатского геофизического общества. Он руководил разработкой комплексной целевой программы «Развитие машиностроения и приборостроения города Новосибирска для топливно-энергетического комплекса до 2020 года». Михаил Иванович в 2010 году награжден медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени, а в 2014 году - медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» I степени. Следующая встреча проекта «Люди как книги» состоится 22 сентября в 17:00 в Антикафе отдела искусств (2 этаж). Героем встречи выступит поэт Сергей Дьячков. Предприниматель и политик Сергей Дьячков начал играть рок-музыку еще в студенчестве. Стал известным публике после выступления на Первом российском акустическом рок-фестивале «Пимы», который прошел в 1992 году в Новосибирске. В 1993 году Venture Beyond Records (CA, USA) издала первый альбом Сергея - «...the hat looks better on Olga. Русская Народная Музыка и Песнь». В 2009 году создал группу «Николаевский проспект», в июне 2009 года лейбл Vesna Production выпустил в свет первый компакт-диск (пластинку) «Николаевского проспекта» - «Долгая зима». Летом 2010 года Vesna Production издала второй альбом (компакт-диск) «Николаевского проспекта» - «Революция». На рубеже 2012-2013 годов Vesna Production выпустила третий диск «Николаевского проспекта» - «Сопротивление». В 2015 году Сергей Дьячков выпустил в Новосибирске первую книгу своих стихов - «Любовь на Красном». Вход на мероприятие свободный. Дата изменения: 12.09.2016 18:05


Михаил Эпов в проекте «Люди как книги»

12 СЕНТЯБРЯ 2016 18:00
В театральном зале Новосибирской областной библиотеки прошла первая встреча из цикла «Люди как книги». Проект представлял отдел искусств библиотеки, автор и ведущий проекта - Антон Веселов.
Героем стал знаменитый ученый, заместитель председателя СО РАН, директор Института нефтегазовой геологии и геофизики академик Михаил Иванович Эпов. Генеалогия - главное увлечение Михаила Ивановича. Он настоял, чтобы каждый член его семьи написал свою историю. На встрече академик Эпов представил и репринт книги 1899 года «Род Эповых».

Главный участник состоявшейся встречи много читает и коллекционирует журналы 1917-1956-го годов издания, (один экземпляр каждого журнала). В советские времена выпускали 10 тыс. наименований журналов, в коллекции Михаила Эпова почти 900!

На встрече говорили о работе, о ценах на нефть и перспективах шельфовой добычи. О геофизических и археологических изысканиях на Укоке и в Монголии, о специальной методике поиска ледяных линз в курганах. Говорили и об Институте нефти и газа, в котором Эпов с 1973 года прошел по всей научной лестнице — от младшего научного сотрудника, старшего лаборанта с высшим образованием до директора. Говорили об Арктике. Сверхзадача на этом континенте – установление внешней границы нашего российского шельфа, а не геологоразведка. О помощи, которую воспитанники Михаила Ивановича оказали при строительстве «Бугринского» моста через Обь.

Михаил Иванович подарил библиотеке несколько своих книг, среди которых «Род Эповых», биографическая книга о семье Эповых и научные работы.

Биографическая справка:

Михаил Иванович Эпов родился 20 марта 1950 года, прииск Любовь (Читинская обл.).Окончил Геолого-геофизический факультет НГУ в 1973 году. После окончания НГУ, М. И. Эпов поступил на работу в Институт геологии и геофизики СО АН СССР. Сегодня Михаил Иванович Эпов- ученый-геофизик, академик РАН, профессор , заместитель председателя Сибирского отделения РАН, заместитель академика-секретаря Отделения наук о Земле, директор Федерального государственного бюджетного учреждения науки Института нефтегазовой геологии и геофизики им. А.А. Трофимука Сибирского отделения Российской академии наук, заведующий кафедрой геофизики Новосибирского государственного университета – принадлежит к числу специалистов с мировым именем в области геофизики и геофизических методов разведки. Он автор более 450 научных публикаций, в том числе 7-и монографий, 12-ти патентов, лидер ведущей научной школы, его труды широко известны и заслуженно признаны как в России, так и за рубежом. М.И. Эпов является членом совета Фонда международной премии «Глобальная энергия», членом правления Евро-Азиатского геофизического общества. Он руководил разработкой комплексной целевой программы «Развитие машиностроения и приборостроения города Новосибирска для топливно-энергетического комплекса до 2020 года». М.И. Эпов активно сотрудничает с Администрациями субъектов федерации, участвуя в разработке программ научного и технологического обеспечения социально-экономического развития Забайкальского края и республики Саха (Якутия). В последние годы М.И. Эпов выступил инициатором ряда инновационных проектов в области геофизики (беспилотные летательные платформы для магнитной съемки), а также в биофизических приложениях (инструментальная экспресс-диагностика поджелудочной железы). М.И. Эпов является председателем Экспертного совета Фонда международной премии «Глобальная энергия», заместителем председателя Международного геофизического комитета, членом правления Евро-Азиатского геофизического общества. Он руководил разработкой комплексной целевой программы «Развитие машиностроения и приборостроения города Новосибирска для топливно-энергетического комплекса до 2020 года». Михаил Иванович в 2010 году награжден медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени, а в 2014 году - медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» I степени.

Следующая встреча проекта «Люди как книги» состоится 22 сентября в 17:00 в Антикафе отдела искусств (2 этаж). Героем встречи выступит поэт Сергей Дьячков.

Предприниматель и политик Сергей Дьячков начал играть рок-музыку еще в студенчестве. Стал известным публике после выступления на Первом российском акустическом рок-фестивале «Пимы», который прошел в 1992 году в Новосибирске. В 1993 году Venture Beyond Records (CA, USA) издала первый альбом Сергея - «...the hat looks better on Olga. Русская Народная Музыка и Песнь». В 2009 году создал группу «Николаевский проспект», в июне 2009 года лейбл Vesna Production выпустил в свет первый компакт-диск (пластинку) «Николаевского проспекта» - «Долгая зима». Летом 2010 года Vesna Production издала второй альбом (компакт-диск) «Николаевского проспекта» - «Революция». На рубеже 2012-2013 годов Vesna Production выпустила третий диск «Николаевского проспекта» - «Сопротивление». В 2015 году Сергей Дьячков выпустил в Новосибирске первую книгу своих стихов - «Любовь на Красном».

Вход на мероприятие свободный.



Михаил Эпов в проекте «Люди как книги».

В театральном зале Новосибирской областной библиотеки прошла первая встреча из цикла «Люди как книги». Проект представлял отдел искусств библиотеки, автор и ведущий проекта - Антон Веселов.

Героем стал знаменитый ученый, заместитель председателя СО РАН, директор Института нефтегазовой геологии и геофизики академик Михаил Иванович Эпов. Генеалогия - главное увлечение Михаила Ивановича. Он настоял, чтобы каждый член его семьи написал свою историю. На встрече академик Эпов представил и репринт книги 1899 года «Род Эповых».

Главный участник состоявшейся встречи много читает и коллекционирует журналы 1917-1956-го годов издания, (один экземпляр каждого журнала). В советские времена выпускали 10 тыс. наименований журналов, в коллекции Михаила Эпова почти 900!

На встрече говорили о работе, о ценах на нефть и перспективах шельфовой добычи. О геофизических и археологических изысканиях на Укоке и в Монголии, о специальной методике поиска ледяных линз в курганах. Говорили и об Институте нефти и газа, в котором Эпов с 1973 года прошел по всей научной лестнице — от младшего научного сотрудника, старшего лаборанта с высшим образованием до директора. Говорили об Арктике. Сверхзадача на этом континенте – установление внешней границы нашего российского шельфа, а не геологоразведка. О помощи, которую воспитанники Михаила Ивановича оказали при строительстве «Бугринского» моста через Обь.

Михаил Иванович подарил библиотеке несколько своих книг, среди которых «Род Эповых», биографическая книга о семье Эповых и научные работы.

Биографическая справка:

Михаил Иванович Эпов родился 20 марта 1950 года, прииск Любовь (Читинская обл.).Окончил Геолого-геофизический факультет НГУ в 1973 году. После окончания НГУ, М. И. Эпов поступил на работу в Институт геологии и геофизики СО АН СССР. Сегодня Михаил Иванович Эпов- ученый-геофизик, академик РАН, профессор , заместитель председателя Сибирского отделения РАН, заместитель академика-секретаря Отделения наук о Земле, директор Федерального государственного бюджетного учреждения науки Института нефтегазовой геологии и геофизики им. А.А. Трофимука Сибирского отделения Российской академии наук, заведующий кафедрой геофизики Новосибирского государственного университета – принадлежит к числу специалистов с мировым именем в области геофизики и геофизических методов разведки. Он автор более 450 научных публикаций, в том числе 7-и монографий, 12-ти патентов, лидер ведущей научной школы, его труды широко известны и заслуженно признаны как в России, так и за рубежом. М.И. Эпов является членом совета Фонда международной премии «Глобальная энергия», членом правления Евро-Азиатского геофизического общества. Он руководил разработкой комплексной целевой программы «Развитие машиностроения и приборостроения города Новосибирска для топливно-энергетического комплекса до 2020 года». М.И. Эпов активно сотрудничает с Администрациями субъектов федерации, участвуя в разработке программ научного и технологического обеспечения социально-экономического развития Забайкальского края и республики Саха (Якутия). В последние годы М.И. Эпов выступил инициатором ряда инновационных проектов в области геофизики (беспилотные летательные платформы для магнитной съемки), а также в биофизических приложениях (инструментальная экспресс-диагностика поджелудочной железы). М.И. Эпов является председателем Экспертного совета Фонда международной премии «Глобальная энергия», заместителем председателя Международного геофизического комитета, членом правления Евро-Азиатского геофизического общества. Он руководил разработкой комплексной целевой программы «Развитие машиностроения и приборостроения города Новосибирска для топливно-энергетического комплекса до 2020 года». Михаил Иванович в 2010 году награжден медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени, а в 2014 году - медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» I степени.


Академик Эпов позвал малый бизнес в нефтяную отрасль

Ее добычу в Арктике он назвал невыгодной, развитие Заполярья подтолкнет Северный морской путь.

Академик РАН, директор Института нефтегазовой геологии и геофизики СО РАН, заведующий кафедрой геофизики Новосибирского государственного университета Михаил Эпов считает, что нефть перестанет играть важную роль раньше, чем кончатся ее запасы. Причина не только в снижении цен на нее, и это продолжится, но и в развитии альтернативной энергетики, а пока имеет смысл разрабатывать небольшие месторождения.

Известный ученый стал первым гостем проекта «Люди как книги», который стартовал в Новосибирской государственной областной научной библиотеке. Когда-то Эпов спрогнозировал падение цены на нефть до 21 доллара, ему не поверили, обругали, но потом так и случилось. Впрочем, на стоимости бензина на российских АЗС это не сказалось.

— Это ж парадокс, все его знают. Цена на нефть падает, а стоимость бензина растет. Я часто езжу в Техас, там все очень просто. По бензоколонке видно, насколько упала цена на нефть. У нас нет такого, но этот парадокс связан с системой налогообложения, цену на нефть определяют многие другие факторы… Что касается нефти, у меня есть отличный, может быть, от многих нефтяников взгляд. Я считаю, что при тенденции снижения цен на нефть экономически невыгодно добывать нефть в Арктике, это просто убыточно. Конечно, ее нужно добывать, но не с целью добычи, а с целью отработки технологий — прежде всего технологии безопасности извлечения нефти, — сказал он.

Академик напомнил, что несколько лет назад в Мексиканском заливе на платформе британской нефтегазовой компании BP произошла утечка нефти, они заплатили около 11 млрд долларов штрафа.

— Но там разлитую нефть съели микроорганизмы за два года. Представить, что в Баренцевом море или море Лаптевых она съестся за какое-то исторически обозримое время, очень сложно. Я считаю, что те платформы, которые есть, они должны существовать, нужно отрабатывать технологию, а упор нужно делать на малые, сверхмалые месторождения. Но их может отрабатывать малый и средний бизнес. К сожалению, у нас в нефтяной отрасли его нет, как это распространено в Америке, — отметил Эпов.

Он рассказал, что знает семью в США, владеющую тремя скважинами, которые работают больше 120 лет.

— Жизнь скважины очень сильно зависит от скорости отбора, нельзя брать очень быстро. Если в этой области возникнет малый и средний бизнес, тогда мы можем разрабатывать Усть-Тарское месторождение в Новосибирской области, — считает ученый.

Эпов рассказал, что в Омской области есть малое газовое месторождение, его разрабатывает компания, принадлежащая региональному правительству. От него газифицировано три района области, которые раньше отапливались дровами и углем, но уже 25 лет небольшое месторождение обеспечивает существование жителей в совершенно других условиях.

— Таких месторождений много, но они госкорпорациям неинтересны, поэтому я думаю, что одна из главных задач здесь должна состоять именно в этом. Тогда наш внутренний газовый рынок не будет зависимым. И может оказаться так, что «Газпром» будет обеспечивать крупных потребителей, а небольшие компании обеспечат остальных потребителей, в том числе в арктических регионах, — сказал он.

Говоря об освоении Арктики, Эпов напомнил о глобальных изменениях климата. Потеплением его называть, считает он, неверно, потому что кое-где толща льда увеличивается, но в российской Арктике, безусловно, фиксируется потепление.

— И поэтому сейчас очень много людей работает над тем, чтобы исследовать генерацию парниковых газов, деструкцию многолетних мерзлых пород. И под этим есть одна очень важная подоплека, которая называется Северный морской путь. Если в результате этого потепления Северный морской путь откроется, а он короче других путей из Европы в Азию более чем на 3 тыс километров, то тогда возможно будет возить сжиженный газ по нему, — считает академик.

По его словам, ледоколы во главе колонн будут нужны, но не такие мощные, как раньше. И понадобятся газовозы, каждый из которых стоит больше 1 млрд рублей. Их предполагается построить 30.

— Это за собой потащит металлургию, судостроение, науку. На самом деле, если Северный морской путь удастся запустить, это даст Арктике очень большой толчок. Нужна инфраструктура, которая у нас потеряна, только военная восстанавливается, — сообщил Эпов.

В глобальном изменении климата человек, по мнению ученого, не виноват, он не настолько всемогущ. Хотя дискуссии, влияет или нет промышленность на это, продолжаются.

— Выбросы метана, обусловленные деструкцией мерзлоты, в сотни тысяч раз превосходят все выбросы, которые делает человечество за это же время. Киотский протокол не фикция, просто я присутствовал при обсуждении в Академии наук, и многие члены Академии тогда выступали очень резко против того, чтобы наша страна его подписала. Но мотивы бывают не только научные, — сказал он.

Фото: Мария Кормильцева


http://xn--b1aecnthebc1acj.xn--p1ai/articles/?news=3895


В Новосибирской областной библиотеке стартовал очередной проект журналиста и продюсера Антона Веселова «Люди как книги».

В рамках проекта предполагается приглашать для неофициального разговора учёных, музыкантов, издателей, интересных людей из других сфер деятельности. Первым гостем проекта стал академикМихаил Иванович Эпов, заместитель председателя СО РАН, директор Института нефтегазовой геологии и геофизики. Легко, остроумно и доступно он рассказал о том, как пришёл в науку, чем замечательна геофизика, откуда в недрах взялась нефть и что он думает об альтернативных источниках энергии.

Подробности — в одном из ближайших номеров «Ведомостей» Вы узнаете о том, где в Забайкалье можно родиться в Любви с большой буквы, как геофизики спасали Бугринский мост и корректировали биатлонную трассу в Ханты-Мансийске, о чём писал в незапамятные времена журнал «Красное свиноводство» и ещё много интересного.

В ближайшее время гостями проекта станут академики Геннадий Кулипанов и Андрей Ершов, ректор консерватории Константин Курленя, издатель Евгений Шалёнкин, музыканты Сергей Дьячков иАнтон Трубица. В заключение встречи — в этом особенность проекта «Люди как книги» — его участники передают в специальное хранилище библиотеки свои артефакты: монографии, книги и диски. Первыми на полку встали подаренные Михаилом Эповым две монографии и уникальный репринт 1899 года «Род Эповых».



Проект «Люди как книги», первый гость - академик Михаил Эпов

2 сентября 2016 года,

​7 сентября в 17:00 в театральном зале Областной библиотеки (НГОНБ) - старт проекта "Люди как книги". Первый гость - академик Михаил Иванович Эпов.

"Люди как книги" – проект о выдающихся новосибирцах, ученых, общественных деятелях и музыкантах. Каждый из приглашенных обещает на час-полтора допустить зрителей в свой "ближний круг", ответить на любые вопросы из зала, удовлетворить любопытство модератора Антона Веселова. Важная особенность проекта – обязательный акт дарения. Каждый приглашенный эксперт презентует для специального библиотечного стенда свои монографии или диски. Эти артефакты всегда будут на виду и в свободном доступе для всех посетителей библиотеки.

Михаил Эпов - крупный ученый в области нефтегазовой геологии и геофизики, академик РАН, профессор, заместитель председателя Сибирского отделения РАН, заместитель академика-секретаря Отделения наук о Земле, директор Института нефтегазовой геологии и геофизики СО РАН, заведующий кафедрой геофизики Новосибирского государственного университета.

Специалист в области геоэлектрики, теоретической геофизики, электроразведки и геофизических исследований в нефтегазовых скважинах. Автор более 450 научных публикаций, в том числе семи монографий, 12-ти патентов, лидер ведущей научной школы.


Проект "Люди как книги" - логическое продолжение проекта "Выдающиеся новосибирцы". Пресса много писала об этом проекте:

http://www.ksonline.ru/231244/gorod-pod-krylom/

Город под крылом

Художник Владимир Авдеев и портрет художника Евгении Шадриной-Шестаковой

Академики, бизнесмены и артисты Новосибирска показали поклонникам свои автопортреты в таких малодоступных для любителей техниках, как шелкография, линогравюра и граффито.

В экспозиции «Выдающиеся новосибирцы» в городском центре изобразительных искусств, открывшейся 24 июня, представлено больше шести десятков графических работ. Примерно столько героев на сегодня «прошли» через открытые встречи с поклонниками, организованные творческим тандемом АН2. Так в шутку называют кураторский дуэт телепродюсера Антона Веселова и художника Анны Галеевой. С осени 2015 года в помещении Союза художников Антон и Анна исполняют свою — и, как выяснилось, еще многих — мечту узнать частное, честное, значимое об общественных, обособленных и недоступных фигурах. Антон Веселов вызвался отвечать за содержательную часть, Анна Галеева — за визуальную.

Художник Михаил Паршиков, художник Михаил Омбыш-Кузнецов  и архитектор Игорь Поповский
Директор СибНИА Евгений Барсук, художник Михаил Омбыш-Кузнецов и математик, академик Юрий Ершов

Начали проект с ушедших классиков — выдающегося графика и живописца Григория Ликмана, голоса города Лидии Мясниковой, обладателя острого пера Николая Самохина и основателя Академгородка Михаила Лаврентьева. Но хотелось живого — во всех отношениях — участия. Призвали здравствующих. У каждого нашлось, чем ответить на официальную биографию. Актер театра «Глобус» Евгений Важенин выставил на встрече свои карикатуры из 70-х. Бизнесмен Яков Лондон признался, что главный его проект после поражения в мэрской гонке — сын. Академик Эпов предрек цену барреля нефти — по его оценке, стоимость «черного золота» может снизиться до $22. Композитор Юрий Юкечев презентовал фотофильмы. Архитектор Игорь Поповский рассказал байки о самых знаменитых зданиях города.

25_08_Vistavka_003
Президент РОО «ФШ НСО» Павел Малетин и гроссмейстер Дмитрий Бочаров

Руководитель ансамбля Insula Magica Аркадий Бурханов прочел собственные переводы сонетов о гитаре. Создатель «Сибирской ярмарки» и Новосибирского крематория Сергей Якушин доверил аудитории историю своей борьбы с заиканием, которая закончилась торжеством английского языка. Директор компании «Аристотель» Михаил Трифонов рассуждал об истинной цене книг. Директор СибНИИ авиации им. Чаплыгина Владимир Барсук торжествовал, вспоминая историю реинкарнации легендарного самолета Ан-2. Бизнесмен Сергей Проничев точно определил момент, когда сменил быстроходный катер на рыбацкую лодку. Мэр наукограда Кольцово Николай Красников «на ура» читал свои стихи. А банкир Константин Каменщиков презентовал давнее увлечение хатха-йогой.

Антон Веселов и Анна Галеева
Антон Веселов и Анна Галеева

В процессе рассказа статусные персоны работали руками. Художник Анна Галеева к каждой встрече готовила шелкотрафареты, по которым — на глазах изумленной публики (и с ее деятельной помощью) — герои откатывали автопортреты. Именно эти авторские графические листы в канун Дня города и были представлены зрителям в ГЦИИ. Выставка проработает еще две недели.

Анна Терешкова
Александр Шпикельман
Сергей Якушин



Дата создания: 2016-09-12 16:32
Дата изменения: 2019-06-03 11:01