«Теория прогресса» в действии,
или повесть об одном счастливом Писателе
Геннадий Прашкевич…
Охватить жизнь и творчество этого писателя нелегко.
Тут и проза, и поэзия: биографические, исторические и фантастические романы, исследования, путевые очерки…
«С кем сравнить Геннадия Прашкевича? Не с кем. Я бы рискнул добавить: со времен Ивана Антоновича Ефремова — не с кем. Иногда, кажется, что он знает все, — и может тоже все. Исторический роман в лучших традициях Тынянова или Чапыгина? Может. Доказано. Антиутопию самого современного колёра и стиля? Пожалуйста. Вполне этнографический этюд о странном житье - бытье северных людей — легко, на одном дыхании и хоть сейчас для Параджанова. Палеонтологические какие-нибудь очерки? Без проблем! Фантастический детектив? Ради бога! Многообразен, многознающ, многоталантлив, многоопытен — с кем можно сравнить его сегодня? Не с кем! И не надо сравнивать, пустое это занятие, — надо просто читать его и перечитывать», - писал Борис Натанович Стругацкий о таланте своего новосибирского друга и коллеги.
Биографию Геннадия Мартовича можно сравнить, пожалуй, с приключениями голливудского археолога Индианы Джонса – кажется, что в ней, словно в авантюрном романе, объединилось несколько разных жизней. Судите сами: ученик Ивана Ефремова, друг братьев Стругацких и Юлиана Семёнова, путешественник, видевший не только сияющие Париж и Нью-Йорк, но и глухую тайгу, великие реки, южные острова и курильские вулканы. Из многих путешествий писатель выносил впечатления, ложившиеся в основу новых произведений.
А ещё он вдохновитель и организатор молодых литераторов, издатель и просветитель, не жалеющий на это времени и сил. Не случайно именем его названы две бабочки конголезская и индонезийская, а также джунгарский паук.
Наконец, он писатель свободолюбивый, не признающий литературных ограничений своего времени, от того не раз переживавший весьма неприятную, скажем так, процедуру изъятия цензурой тиражей некоторых своих книг - «Звездопад» и «Великий Краббен.
Родился Геннадий Мартович 16 мая 1941 года в селе Пировское, Красноярского края, а детство провёл на железнодорожной станции Тайга в Кузбассе. Казалось, этим и определялась его будущая судьба – плотника, или столяра, или кочегара, ну, что ещё? Но юного жителя Тайги, по его собственному признанию, уже в те годы поддерживали три мечты: «увидеть мир, заняться наукой, написать пару по-настоящему интересных книжек». По тем далёким временам мечты почти неисполнимые, но…
Всё началось с попыток писать.
Уже в школьные годы Геннадий Прашкевич пишет первые стихи, а в 1957 году в газете «Тайгинский рабочий» публикуется его научно-фантастический рассказ «Остров туманов» и очерки «В поисках динозавров». Переписка с академиком Д. И. Щербаковым, с палеонтологом и фантастом И. А. Ефремовым, с энтомологом и писателем Н. Н. Плавильщиковым дала возможность развить некие врождённые, видимо, способности – процесс чрезвычайно интересный, о чём сам Геннадий Прашкевич рассказал впоследствии в книге «Портрет писателя в молодости», в которой собраны письма писателей и учёных, с которыми он дружил всю свою жизнь. Это и указанные выше Ефремов с Плавильщиковым. Это Юлиан Семенов и Георгий Гуревич, это югославская поэтесса ДЕсанка МАксимович, прозаик и поэт Валентин Петрович Катаев, Дмитрий Савицкий, Леонид Платов, Кир Булычёв, Борис Штерн и многие-многие другие. Можно сказать, Геннадий Мартович сам создавал для себя литературную и научную среду.
И через всю жизнь пронёс уважение к Мастерам.
Долгая жизнь – большой опыт. Очень разный при этом.
Можно в застольной беседе радовать друзей неожиданными афоризмами, а можно искать счастливые неожиданности в, казалось бы, самом обычном тексте. Геннадий Прашкевич к литературе всегда относился как к продолжению личных бесед. Однажды каламбур «Кто сказал, что Серп не молод?» он вложил в уста одного из своих самых любимых героев – Серпа Ивановича Сказкина. Приключения такого колоритного героя не понравились властям; весь тираж, а это 30 тысяч книг «Великого Краббена» пошёл под нож…
Я познакомился с Геннадием Мартовичем в Новосибирске 2009 году на так называемом «семинаре Прашкевича», который уже много лет работает при Областной научной библиотеке. Я на тот момент учился на втором курсе филологического факультета, и сам, конечно, жаждал удивить всех своими знаниями.
«Семинар Прашкевича» представлял собой бурную полемическую площадку, на которой писатели самых разных взглядов энергично доказывали правоту своих представлений об искусстве. Из слушателей семинара вышел не один известный ныне писатель. Когда и мне представилась возможность поделиться мыслями о прочитанном на семинаре, я принялся бойко рассказывать о метафорах, о стиле.
– Хорошо, – остановил меня Геннадий Мартович. – Ну, а текст? Поделитесь с нами своими мыслями о конкретном, обсуждаемом нами произведении.
И я замолчал.
Ну да, композиция… Ну да, завязка-развязка… образы… метафоры… Но что я могу сказать о самом произведении?
Вот тогда я и задумался о том, что литература – это не только приёмы, а некий живой разговор о жизни.
«Однажды, – заметил Геннадий Мартович, – человек каменного века нарисовал на стене пещеры трехрогого оленя. Суровые грубые охотники, всю жизнь охотившиеся за оленями, окружили первобытного художника и его рисунок. Почему это у твоего оленя не два, а три рога? Ну, как почему? Художнику всегда мало того, что он видит. Он непременно преувеличивает, что-то изменяет, что-то прибавляет к увиденному, именно поэтому мы до сих пор любуемся шедеврами доисторического искусства. Зрелище трёхрогого оленя делает наш мир богаче».
Казалось бы, ничего особенного.
Но услышав такое, я начал внимательнее присматриваться к окружающему, уж очень хотелось найти, услышать в себе тот, пускай ещё слабый, но свой голос, вдруг сразу меняющий весь мир. Я, пожалуй, впервые тогда стал свидетелем удивительного дара – дара рассказчика, каким обладает Геннадий Мартович, дара, помогающего ему покорять любую аудиторию – от равнодушных к литературе школьников до видавших виды маститых писателей. Словом, Геннадий Мартович полностью совпал с моим представлением о некоем «настоящем писателе» – мудром, любознательном, смотрящим на всё с открытой душой и истинным оптимизмом.
Но каким образом, удивлялся, не понимал я, Геннадий Мартович определяет, что является литературой, а что нет? Одни произведения, написанные, на мой взгляд, абы как, Геннадий Мартович превозносил, другие, с виду вполне литературные, гладкие – развенчивал. К примеру, во время обсуждения рассказа Дмитрия Бирюкова «Город вечной свадьбы» разгорелся спор об идейности литературы. Речь в рассказе шла о человеке, который оказался в стране, где его по какой-то причине вдруг перестали замечать люди. Герой стоит рядом, а его не видят! Оказывается, желая вечно оставаться в том празднике, какой была жизнь обитателей этой странной страны, они остановили часы.
– Но зачем такое? – удивился Геннадий Мартович.
– Как это зачем? – защищал произведение Алексей Ерошин, яростный сторонник идейной литературы. – Людям всегда хочется вечного праздника!
– Ну что ж… Страна, о которой написал Бирюков, очень гостеприимна… Мне приходилось в ней бывать… Но вряд ли среди многих и многих тысяч людей, сотен тысяч, все столь счастливы, что единогласно проголосуют за остановку времени…
Геннадий Мартович интересовался не сюжетными ходами. Он знал: гладкость слога можно приобрести в процессе определённого обучения, а вот взгляд художника – его не разовьёшь на пустом месте…
Сергей Петунин
